И швец, и жнец

— Отец Георгий! * — по широкому проходу, путаясь в полах чёрной рясы, бежал настоятель приюта. Мужчина отвернулся от распятия на алтаре и уставился на него, грозно поблёскивая тёмными, из-за плохого освещения, глазами из-под нахмуренных бровей. Бегущий резко остановился с выражением лёгкого страха и непонимания на рыхлом, побитом оспинами, лице. — Что случилось? — священник повернулся обратно, перекрестился и склонил голову. Мужчина не знал, как начать разговор, поэтому просто достал из мешочка на поясе смятую бумажку и протянул ему. Отец скосил глаза на протянутый лист и вырвал его из рук настоятеля. Прищурившись, он вытянул листок перед собой, силясь прочитать что-либо в свете свечей. На всё пространство красовался непристойный рисунок: мальчишка, склонившись в коленно-локтевой позе, недвусмысленно приставил зад к паху священника. — Надо сказать, очень талантливо нарисовано. Почти портретное сходство, — Егор приставил листок к своему лицу и точно так же свёл брови и приоткрыл губы. Настоятель закраснелся, и с видом невероятной заинтересованности принялся рассматривать полы своей рясы. — Кто автор? — Недавнешний мальчик. Толя. — Недавно поступивший. Правильно говорить «недавно поступивший», — священник закатил глаза, пока настоятель быстро кивал головой. — Привести его сюда? — Да, пожалуйста, — Егор сложил листок пополам и ещё раз пополам, засунул его в рукав и, проводив взглядом настоятеля, который снова бежал, тряся своим немаленьким животом, вздохнул. Свечи потрескивали в канунах, маленькими пятнами освещая грязный деревянный пол. Сильная простуда сразила всех работниц монастыря и убраться было некому; доверить эту работу мужчинам, Отец, отчего-то, не желал. Через щели в деревянной двери проникали звуки с улицы — дети, выбежав из приюта после занятий, затеяли свою любимую игру в лапту. Веселые крики перемежались с пением вечерних птиц и шумом осеннего ветра; скоро должно было начаться повечерие. Мужчина завязал мешочек на поясе потуже и собирался затушить коротенькие палочки догорающих свеч, когда крики стали громче, кто-то с размаху впечатался в стену церквушки и в проёме показалась тёмная макушка мальчика. — Давай, давай быстрее! — раздался истеричный голос настоятеля и вслед за головой в церковь прошмыгнуло и худенькое тело. Втиснулась в еле открывающуюся дверь и другая фигура, покрупнее. — Вот, привёл. — Мужчина отвесил юноше подзатыльник, отчего он только немного качнулся и потёр место удара. Показав язык, он что-то промычал и уставился в пол, водя носком старого ботинка по серым доскам. Настоятель ахнул, но Егор пресек его попытки вновь наказать юнца взмахом руки и жестом показал ему на выход. Тот послушно развернулся и снова заскрипел по доскам к двери. Когда он скрылся, священник обошёл по кругу все подсвечники и затушил огарки, методично накрывая их колпачком; только после этого он повернулся к прямо и терпеливо стоящему посреди церкви мальчику, окутанному дымом свечей. — Должен признать, твои художества очень талантливы. Хорошо подмечаешь мелочи. Учился где-то? — Толя покачал головой. — Творческие стремления похвальны. Когда они во благо. «И когда я начал говорить как пятидесятилетний епископ?», подумал мужчина и сложил руки на груди. — Это уже не первая твоя подобная выходка. Я не забыл угольные усы на Деве Марии. Тогда тебя простили, но ты же понимаешь, что я не могу не наказать тебя на этот раз? Юноша скопировал его жест и приподнял голову, посматривая на него свысока. Священник хмыкнул, и мальчик улыбнулся. Его глаза прищурились то ли от плохого зрения, то ли от темноты в помещении. Он выставил одну ногу чуть вперёд — половица скрипнула и губы чуть сжались от неприятного звука. — Конечно понимаю. Но не полы же вы заставите меня мыть, батюшка? — Нет, для этого есть специальные люди. Как ты относишься к ночёвке на улице? У нас в саду просто очаровательный холод по ночам. Брови юноши поползли вверх, а руки на груди расслабились и повисли по бокам. Глаза резко до краёв наполнились страхом, и Егору почудилось, что сейчас мальчишка бросится рядом с ним на колени и начнёт умолять о пощаде, но он быстро справился с эмоциями и принял обычное, слегка дерзкое выражение лица. Как и любой житель приюта, он прекрасно помнил холодные зимы на лавочке в парке и возвращаться в прошлое не хотел. Пускай далеко не все здесь верили в Бога, но тёплая еда и койка в двух темных спальнях крепко держали детей рядом с церковью. Толя медленно прошёл к нему, поднялся на алтарь и провёл узкими ладонями по широким плечам, обтянутым черной тканью. Егор поперхнулся собственной слюной, но больше никак не показал своих чувств. Сильнее вжавшись спиной в трибуну на алтаре, он смотрел прямо на дверь. Холодные руки поползли ниже, провели по груди и спустились к поясу. Теперь юноша стоял почти напротив него. Он закусил нижнюю губу, слегка улыбаясь и приподнимая брови. Ни стыда, ни совести. — Ну, может мы сможем договориться? Священник саркастически хмыкнул, ожидая дальнейшего предложения и не понимая, куда он клонит. Его пальцы, до этого цепляющиеся за бечёвку пояса, медленно поползли к бёдрам и сжали пах. Мужчина ахнул и застыл. — Вам понравится, Отец Георгий. Он схватил мальчишку за руку, заставляя расслабить хватку, чем вызвал гримасу боли и страха на юном лице. Хрупкое тело полетело в деревянную стену, стукаясь с таким же звуком, что и на улице. Егор склонился над ним, сведя густые брови к переносице и ударил кулаком в место рядом с ним. Паренёк вздрогнул, но виду больше не подал, снова приняв похабную позу. — Детей нельзя бить, но у меня с прошлого года стоит верба**. — Ого, вы любите пожёстче? — он сложил обкусанные губы в букву «о» и рассмеялся, глядя на смущённо-недоумевающего священника. — Да ладно Вам, Господь не видит. — Не смей упоминать имя его всуе! — Толя спасительно поднял руки вверх, словно сдавался, но неожиданно резко подался вперёд, прижимаясь ко рту мужчины своим. Священник опешил, опустил кулак и широко открыл глаза; мягкие губы скользили вокруг, словно не замечая крепко сомкнутого рта. Секунды шли; Толя перестал пытаться. Он отлепился от мужчины и всё так же дерзко улыбнулся. Егор ничего не сказал и просто отвернулся, направляясь к трибуне перед алтарём. — Можешь идти. Но это последний раз. Я не привык наказывать детей, — мальчишка громко рассмеялся. Его голос прокатился по низким сводам и стремительно заглох. Мужчина даже не поднял головы, когда половица рядом с ним скрипнула и юношеский голос произнёс: — Признайте, что Вам понравилось шоу. — Нет. — Нет, не признаю или нет, не понравилось? — Второе, — Егор перелистнул страницу молитвенника и поднял усталые глаза, встречаясь взглядом с огромными карими, устремленными прямо ему внутрь. Его передёрнуло. — Просто, вы ещё не всё видели. Теперь, после получения прощения, им двигало что-то иное. Возможно, сам факт совращения кого-то из духовенства вселял в него спортивный интерес; как бы там ни было, Егору это не нравилось. Мальчишка в несколько коротких шагов сократил расстояние между ними и стремительно залез под рясу, присел на корточки. Мужчина громко запротестовал и попытался выпроводить его оттуда, но раздался колокольный звон и в церковь неожиданно вбежали галдящие дети и столпились у маленькой трибунки. Деваться было некуда; если сейчас мальчишка вылезет из-под платья, то сплетен будет не избежать. Егор наклонился вниз и тихо, так, чтобы было слышно только сидящему внизу парню, прошептал: — Сиди и не дергайся. И чтобы без лишних звуков, — он мог поклясться, что тот сейчас улыбается или проводит языком по хитро скривленным губам. Рокочущий голос одного из учителей пронесся по всему пространству, призывая детей к тишине. Те немедленно подчинились: только кое-где ещё был слышен тихий смех самых младших воспитанников приюта. Диакон наклонился к Отцу и сказал, что можно начинать. Мужчина повернул голову к распятию, перекрестился и начал молитву. — Благословен Бог наш, — юнец под рясой зашевелился и, кажется, усмехнулся, — всегда, ныне и присно, и во веки веков. Стоящие подхватили и затянули десятками нестройных голосов: — Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. — неожиданно, прохладная рука схватила мужчину за член и провела по основанию. Он ахнул и поморщился. Стоящий в конце помещения настоятель косо посмотрел на него, но ничего больше не предпринял. «Да что ты стоишь! Убери его!», кричал внутри священник, но рядом стоящие люди словно игнорировали его. Никогда не имевшее близости тело остро реагировало на лёгкие касания большого пальца к головке и поглаживания по стволу. Егор едва сдерживал стоны; казалось, что они разорвут его изнутри. — Царь Небесный: Трисвятое. Слава, и ныне: Пресвятая Троица: Господи, помилуй, — с придыханием читал священник, старательно фокусируя взгляд и мысли на расплывающихся буквах. Ноги подгибались и он опёрся на деревянные бортики, вгоняя в ладонь по меньшей мере две занозы. Голос звучал глухо и надрывно, хотелось откашляться, но ему чудилось, что если он откроет рот, то сдержаться от криков и стонов уже будет не в силах. Егор молчал, поджимая губы до белизны. — Господи помилуй. Господи помилуй. Господи помилуй, — вторили маленькие прихожане. «Господи помилуй. Грешен я. Дьявол спустился ко мне в испытание». Что-то горячее приблизилось к чувствительной плоти. Мягкие губы оставили влажный поцелуй и втянули член внутрь, забирая его почти по самое горло. Вместо кучи голов, светлых и темных, с добрыми и грустными глазами, он видел похабные карие глазищи, которые щурились по непонятной причине и раскрасневшиеся щёки, и опухшие губы и… — Яко Твое есть Царство, — стараясь вернуть своему голосу максимально ровный тон, проговорил Егор и крепче вцепился в дерево. Диакон странно посмотрел на него, но подхватил молитву, заводя вместе с остальными двенадцатикратное «Аминь. Господи помилуй». Мужчина с трудом соображал. Всё звуки проходили сквозь толщу эмоций, которые кипели в желудке; слова зависали на полпути и только слабые отголоски доходили до его ушей. Он действовал на автомате, успев за десять лет работы здесь выучить длину каждой проговоренной людьми молитвы. Мокрый язык ловко очерчивал уздечку; чужая голова, то замедляясь, то ускоряясь, двигалась под тканью, дополнительно скрытая невысоким щитом. Толя раскрыл рот пошире, и член выскочил из горла с лёгким хлопком. Отец разочарованно вздохнул, понимая, что через две секунды нужно будет продолжить молитву. Ему, привыкшему во время службы полностью отдаваться единению с Высшим, сейчас было невероятно тяжело. Мысли уходили не вверх, к Богу и апостолам, а вниз, к чётким движениям и дрожащим пальцам. Было жарко. Было плохо. Было не по себе. Дети начали кланяться крестясь. Егор сделал то же самое, хотя и не был обязан. Уже в третий раз он словил на себе удивленный и недоуменный взгляд служащих. — Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Язык скользнул по мошонке и Отец дёрнулся, подаваясь бёдрами на встречу. Мягкие тёмные волосы скользили по ногам в такт с языком, вызывая мурашки по телу. Он крепче сжал пальцы на бортиках и перевернул страницу молитвенника. Голова шла кругом и с каждой секундой всё сильнее мир вокруг расплывался, словно вот-вот что-то произойдёт. Толя знал «что», Егор — слабо догадывался. Мальчишка слегка царапнул зубами по стволу, забрал член снова внутрь. Мужчина прикусил язык, и рот наполнился лёгким привкусом крови. Он недовольно цыкнул и снова дёрнулся, входя глубже. Рот юноши растянулся в улыбке. Он задвигался быстрее, помогая себе рукой, огибая все венки. — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. — Аминь, — хором ответили все присутствующие. Егор низко склонил голову, перенеся весь свой вес на руки и излился мальчишке в рот, едва удерживая себя в вертикальном положении, закатив глаза и тяжело дыша. Кажется, он что-то промычал или крикнул; все подняли на него глаза, на несколько секунд замолчав. Священник бросил на них строгий взгляд и диакон снова подхватил молитву, с тревогой глядя на скрюченную фигуру. Тонкие мальчишечьи пальцы легко коснулись его бёдер, спустились к коленям и исчезли. Егор молился, чтобы молебен никогда не кончался; последние слова будут означать встречу с демоном лицом к лицу, а он совершенно не готов. Он хочет лишь упасть на колени и молиться, пока не будет прощен, днями и ночами, пусть это и займёт всю его жизнь. Он стал омерзителен самому себе: за порывы, за согласие. Священнику в монастыре нельзя даже думать о таком, не то что совершать и теперь его душа обречена на вечные муки. «Какой ты двуличный», невесело усмехнулся он сам себе; мужчина вспомнил недавний вопрос мальчика про шоу и понял, что даже сейчас не может дать ответ. — Помяни, Господи, и нас, смиренных и грешных и недостойных раб Твоих, и просвети наш ум светом разума Твоего, и настави нас на стезю заповедей Твоих. Молитвами Пречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии и всех Твоих святых. Яко благословен еси во веки веков. Аминь, — с трудом проговорил священник. — Аминь, — устало пробормотали дети. -------- * Имени Егор в монастырях не дают, поэтому оно переходит в форму «Георгий». ** Сколько ещё людей приняло участие в этом чудном ритуале «не я бью — верба бьёт»?