Августовскими ночами горят костры

Сон — неотъемлемая часть жизни человека. Людям свойственно спать, крепко или не очень, беспокойно или мирно. Людям свойственно видеть сны. Грезы, приятные сны, кошмары. Сны — отражение нашей реальности, великие фильмы, созданные подсознанием, сон — как раз единственный отрезок времени, когда мы свободны. Во сне мы позволяем нашим мыслям делать, что им хочется. Куроо исключением не был. Куроо мог похвастаться полностью выученным сонником, семнадцатью просмотрами «Кошмар на улице Вязов», тридцатью прохождениями «Yume Nikki» (которую, к слову, после десяти минут игры бросил даже Кенма) и зачитанной до дыр «Зильбер». Тецуро помешан на снах, ведь с самого детства, каждую ночь, ему снятся одинаковые сны. Он стоит посреди темного, заброшенного леса, скрываясь за деревьями, придерживая за поводья притихшего коня, и выглядывает на поляну. На ней горит алыми всполохами костер, вспыхивает, манит к себе, обжигает теплом за десятки метров. Бесится нечисть — играют кицуне, обливаются амэ-онны, гогочут седзе, а в центре, около самого огнища, пляшет ведьма. Куроо завороженно наблюдает на движениями колдуна, как мелькают его худые, бледные руки, как ловко и высоко он прыгает в воздух, чтобы не дать себя схватить екаям, как искривляются его губы в насмешливой ухмылке, как сверкают его глаза за тонким стеклом очков. Маг его видит, и каждый раз Куроо не может заставить себя отпустить лошадь, выйти к шабашу. Каждую ночь Тецуро видит во снах волшебный родник, воды которого прозрачны настолько, что видна только твоя тень. Источник находится в сердце леса, и это не столько ключ, сколько озерцо из водопада. Вода капает с верхушки невысокой горы, отсчитывая секунды. И наблюдает за этим дух леса — неизменно сидит на листьях лотосов, прекрасный и хрупкий, словно цветок. Его бледная кожа будто просвечивает на фоне темных одежд, а усталые глаза напоминают грозовые тучи — те самые, которых почти никогда не бывает в этом лесу. Каждую ночь Тецуро видит во снах чистое небо, по-летнему синее, а в нем — ангелы. Они сидят на редких облаках, качая ногами и смеясь, и только один, самый неугомонный, выкручивает мертвые петли и сплиты в полете. Его крепкие крылья не белоснежные — перья черно-белые, кое-где проскальзывают серые. Волосы дыбом, глаза, золотые, с узким зрачком, блестят. Радостно крича, он переворачивается вокруг себя, и тут же на его месте возникает огромная рогатая сова. Она ухает на всю округу, и мчится к земле, со звоном ныряя в воду источника, тревожа покой духа. Он, вроде как, уже привык, даже слабо улыбается и шепчет что-то выныривающему ангелу. Почему-то кажется, что он не ангел, а оборотень. Но разве может существо с такой улыбкой быть злобным? Перевертыш лезет к сущности на кувшинку и ложится к нему на колени, сложа крылья. Дух только вздыхает, и мерно перебирает его волосы. Каждую ночь Тецуро видит во снах ведьмин дом, расположенный внутри многолетнего дуба. Назвал бы обычным, если бы не витающие огоньки в качестве освещения, котел с булькающим варевом стремного цвета и множество странных книг, где ничего кроме алхимических знаков и сушенных трав нет. Такие читать даже не неинтересно — невозможно, и все же знакомый чернокнижник все время поглядывает в них, иногда за засушкой, а иногда бормоча себе под нос древнюю латынь. Как только понимает что-то? Каждую ночь Тецуро видит во снах землистую дорогу. Он галопом несется по ней, подгоняя скакуна, понимая, что не успевает. Но куда? Паника охватывает его душу, страх накрывает с головой. Остаток дороги проходит в тумане, очухивается Куроо только перед лесом. Верней, тем, что от него осталось. Лес в пожаре, слышатся яростные вопли и испуганные крики. Совсем рядом плачет екай. В голове перемыкает, он бросается в сторону шума и видит мужиков с факелами, жгущими нетронутые деревья. Его замечает один из них: — Эй! Ты что тут делаешь?! Куроо знает, что говорит что-то, но ничего не слышит. С озера раздается вопль боли — Тецуро дергается, но его валит с ног человек: — Ты никуда не пойдешь, околдованный! — ему заламывают руки и ведут прочь. Тецуро шипит от боли, но пытается вырваться, лягается, попадает мужику в колено. Тот стонет и падает, клянет парня последними словами, но Куроо все равно — он уже бежит назад, к источнику, обходя по пути шайку пироманов. На озере вода больше не прозрачная — алая и вязкая, от количества крови, и людей, и духов, в ней. На берегу собрались екаи — последние выжившие обороняются от сотен людей. Их не больше пятидесяти, и среди них — даже не так, в их главе — тот самый ангел-оборотень. Он больше не улыбается, он злится, грозно сдвинув брови. Руки и лицо его в крови, как и все на берегу. Он запугивает людей, рыча, пуша перья, раскрывая крылья во всю ширину, стараясь закрыть от человеческих глаз самую главную ценность леса — его сущность. За его спиной — дух и ведьмак. Дух бледнее обычного — он болезненно морщится, хватается за плащ колдуна каждый раз, когда поджигают новое дерево, неистово кричит, когда убивают еще одного екая-обитателя леса, и совершенно ничего не может сделать, чтобы помочь. Маг дает ему какие-то настойки, время от времени кидает обеспокоенные взгляды на сражающуюся нечисть. Из полусотни осталось тридцать. Над лесом собрались тучи, громыхнуло. Пошел дождь — амэ-онны выползли из своих укрытий, и зарыдали, видя, что случилось с их обителью. Вода тушит огонь, но ей не вымыть боль утрат, ей не воскресить мертвых. Наверняка, лес сейчас похож на Аокигахару — трупы через каждые несколько метров, прах, пепел, какие-то выроненные вещи. А вот красных озер Куроо не припоминает, хотя вроде такое тоже где-то было. Это всего лишь сон, но Куроо как наяву ощущает этот зловонный букет — чего только стоит один трупный запах, а ведь тут еще кровь, дым, озон и пыль. Неостывший влажный воздух жжет легкие, дышать сложно. Тяжелые капли стучат по голове, волосы и одежда уже насквозь мокрые. Ему кажется, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Он срывается с места, приближаясь к бойне. Екаев все меньше, но и люди терпят убытки — хоть что-то хорошее, ей богу. Куроо гложет плохое предчувствие. Что-то произойдет, и ему это совершенно не понравится. Казалось бы, куда еще хуже, но, вбегая в эпицентр большой драки, он тут же получает по носу. Это оборотень — он стоит над ним, скалясь и сверкая глазами. Тецуро ожидает продолжения избиения, но парень-сова рывком поднимает его на ноги, хлопает по плечу и говорит: — Прости, аники, не признал. Куроо не слышит, что говорит в ответ, но чувствует, что улыбается. Интуиция бьет набатом, буквально кричит ему: «Просыпайся! Ты не хочешь видеть то, что будет дальше!», но он не может. А возможно, просто не хочет. Он никогда не мог запомнить эти сны до конца, как бы не пытался, и каждый раз он видит все, словно впервые. Он сражается наравне с перевертышем, спина к спине, и чувствует себя донельзя защищено. В руках танцует катана — предсмертные крики раненных им людей сопровождает лязг металла и звук вспарываемой кожи. Почему-то ему совершенно не противно смотреть на лужи крови и вываливающиеся кишки — напротив, он чувствует странное удовлетворение. Это было бы даже смешно, не будь так страшно — дамы и господа, Куроо Тецуро, начинающий маньяк, убивает людей во снах и не морщится. Тецуро интересно, почему он до сих пор не в дурке. Вдруг, он слышит позади себя сип. Резко обернувшись, он видит человека, на автомате перерезает ему горло, отталкивает тело от себя, и только потом замечает, как отдалился от совы. Шестое чувство уже вопит, тело само летит к оборотню, он видит, как сзади над ним заносит оружие человек, но все что Куроо успевает сделать — протянуть вперед свою руку. Кровь екая попадает не только на запястье и предплечье — Тецуро чувствует, как она стекает по щеке, пачкает одежду, и ощущается она совсем по-иному, нежели человеческая. На его лице застыло шоковое выражение — разинутый в немом крике рот, широко распахнутые, неверящие глаза. Его рука дрожит, и весь мир будто застыл — в голове вакуум, только пульс гулко отдается в ушах. Он видит, как падает, словно в замедленной съемке, сова, как поднимается небольшое облако пыли, от столкновения тела с землей. Ему кажется, что это длится бесконечность, но всего через долю секунды его пустоту разрывает на части. — Бокуто-сан! Куроо узнает этот голос — это кричит дух. Он кричит, и в его крике столько боли, что у Тецуро невольно щемит в груди. Он кричит, и в его голосе Куроо слышит слезы, отчаяние и саму Смерть. Он кричит, а Тецуро не может даже взглянуть на него, ведь тело все еще не слушает. Он видит, как над ним нависла тень, но не замечает это. Он чувствует боль, прошившую тело, но никак не реагирует. Все что он может — это упасть рядом с Бокуто, и мутнеющим зрением наблюдать за искаженными ужасом лицами сущности и колдуна. Прежде, чем он закрыл глаза навсегда, он увидел слезы у них на щеках, и услышал голос ведьмака, кричащий его имя.

***

Противный писк будильника прорывает пелену сна, Куроо просыпается, вскакивая и чуть не падая с кровати. В голове шумит, сердце едва не выскакивает из груди, а глаза от яркого света слезятся и болят. В целом, он чувствует себя так, словно только что пробежал многокилометровый кросс — тот факт, что он спортсмен и такие нагрузки ему привычны, сейчас успешно забывается. Будильник не перестает трезвонить, Тецуро как-то флегматично его выключает, и садится на кровати, перебирая в памяти то, что он запомнил, из сна, сегодня. Светлое небо, водопад, кровавое озеро, Бокуто… Куроо осекается. Прежде он никогда не запоминал имена, и не мог вспомнить персонажей сна, как ни старался. Но сейчас, он отчетливо помнит крутые совиные крылья, широкую спину, золотые глаза с узким зрачком, волосы, не подчиняющиеся никаким законам физики, сильные руки. Тецуро встает с постели, и идет в ванную. Умываясь, он отмечает привычный бардак на голове и фантомное чувство стекающей с лица крови. Он опирается руками о раковину, и приближается к зеркалу почти вплотную, смотрит в глаза своего отражения, и видит, как они лихорадочно блестят. Словно какая-та часть его мозга еще не до конца отошла от сна, еще не до конца поняла, что он проснулся. На миг ему видятся чужие усталые, тучные глаза — он моргает, и глюк уходит, хотя ему кажется, будто по стеклу, как раз в районе глаз, пошла большая трещина, и он словно даже треск слышал, но — конечно, он сходит с ума, алло, психбольница? Куроо тихо смеется сам себе, и слышит, как отец зовет его завтракать.

***

По дороге в школу, Тецуро вспоминает о походе в исторический музей, что должен был состоятся как раз сегодня. Химик внутри него негодующе стонет — Куроо никогда не считал историю интересной, и хорошие оценки зарабатывал только за счет ночной зубрежки. Бесконечные даты, имена, названия, эпохи, династии, революции, экономический, политический и прочий прогрессы — это все нагоняло на него сон, и Тецуро стоило больших сил не засыпать на уроках. Идущий рядом Кенма, как всегда уткнулся носом в свой PSP и, похоже, даже не замечает, что путь в школу тише, чем обычно. Он все же поднимает голову, когда погруженный в свои мысли Куроо спотыкается и едва не падает. — Что такое, Куро? — Ничего особого. Плохо спал, только и всего, — улыбается Тецу, и шагает бодрее, становясь обычным собой. Козуме только вздыхает и говорит: — Опять те же сны? — Да, они, — Куроо ведет плечами. — Что на этот раз запомнил? — второгодка пытливо заглядывает в ему в лицо, и Куроо не может ему соврать — рассказывает все, что помнит. Кенма задумчиво мочит босса, и после финальных фанфар, когда они уже подходят к школе, снова поднимает голову. — Никогда не понимал, почему ты не можешь просто записывать свои сны в блокнот какой-нибудь, или тетрадь, — бурчит он, а Тецуро в очередной раз убеждается, что Козуме — мозг. Они расходятся по классам, и Куроо не может дождаться окончания дня — поскорее отмучиться в этом клятом музее, и пойти домой, вернутся к снам и их жителям. Почему-то, они были очень дороги ему. И он был уверен, это никак не связано с тем, что он видит эти сны уже почти восемь лет. Это было что-то куда глубже, и та реальность казалась ему куда реальнее, и персонажи сна куда роднее, чем собственная семья. Куроо не уверен ни в чем, кроме того, что он знал их. И восьмерки, преследующие его вместо со снами, тоже имели значение. Он как сейчас помнит — первый сон ему приснился в ночь с седьмое на восьмое августа, и этот сон один из немногих, чье содержание он запомнил полностью. Там даже запоминать толком было нечего — чистое звездное небо, прохладный лесной воздух и жар инквизиторских костров на городской площади. Вернее, костер был всего один, но такой огромный и яркий, словно это Солнце упало, не в силах удержатся на небе. Собравшийся народ радостно гудел, время от времени слышались одобрительные крики. Когда Куроо пригляделся, он заметил в кострище человека. На костре горела его Луна. Будучи маленьким, Тецу не мог понять, откуда взялись такие ассоциации, да и выросши, он понимал не больше. И сейчас, вспоминая знакомое худое тело, стоящее в языках огня так, словно он был на пляже, снисходительную ухмылку, с которой колдун смотрел на людей, он все так же не мог понять, при чем тут несчастный земной спутник. Возможно их первая встреча произошла под луной? Или ведьмак увлекался астрономией? Или сам Куроо видел какую-то схожесть, отчуждение ведьмы. Или… с луной было как-то связано его, мага, имя. Вспоминая Бокуто, Тецуро больше не мог сомневаться на счет того, что жители его снов — собирательные образы, и имен не имеют. Он не знал, или не помнил, имен духа и чернокнижника, но был твердо уверен в том, что они есть. Сложность в том, что он понятия не имеет, как их узнать, кроме как из снов, которые не приходят по его хотению. Звенит звонок, начинается урок. У него будет время подумать об этом позже, а пока — время погрузиться в атмосферу школьного страдания.