gift

Стоя возле уже изрядно обшарпанной старенькой двери, Ёсану казалось, будто сейчас ему придётся выйти прямо в открытый космос. В голове назойливо крутилась какая-то до жути героическая мелодия из давно просмотренного голливудского боевика. В очередной раз посмотрев на исцарапанный экран старенького смартфона, который напоминал, что уже давно пора выходить, он находил тысячу и одну причину для того, чтобы это отложить. Чего стоило только то, что он потратил почти десять минут, чтобы зашнуровать кеды. Но дисплей неоднозначно напоминал, что если он задержится ещё на минуту, то добираться к месту назначения придётся пешком. Город навалился мгновенно: звуками, красками и запахами. После добровольного заточения в собственной квартире всё вокруг казалось «слишком». Слишком громкое, слишком яркое. Задушив в себе малодушное желание сию же секунду броситься обратно в квартиру, Ёсан направился к ближайшей станции метро. Июнь оказался на удивление теплым и не переставал радовать горожан погожими деньками. Ёсан, с трудом, но все же пробрался к станции и теперь стоял, нервно постукивая носком кеда по бетону, отбивая какой-то рваный ритм, в ожидании ближайшего поезда. Наконец-то чей-то уставший и немного гнусавый голос объявил о прибытии поезда и попросил отойти от края платформы. Ёсану захотелось сделать три шага вперед. Стоило обшарпанному вагону остановиться, как гудящая толпа буквально занесла задумавшегося Кана внутрь. Парень пришел в себя уже прижатым к грязному окну, на котором висело давно забытое всеми выцветшее объявление о пропавшем щенке. От нечего делать Ёсан бесцельно уставился на чёрно-белую фотографию лохматого белого шерстяного комочка и с какой-то грустью подумал о том, что у него самого никогда не было домашних животных. У матери была аллергия на шерсть, поэтому всё его детские просьбы о «собачке» или же «котике» были отклонены без права на апелляцию. Сейчас Ёсан живет один, но тем не менее никакого питомца так себе не завел. Может, просто привычка, а может элементарное понимание того, что он едва ли осиливает уход за самим собой, не то что за каким-то другим живым существом. У него дома даже цветов нет — он бы просто-напросто забывал их поливать. А сейчас, смотря в напечатанные глаза-бусинки этого щенка, породу которого он так и не смог определить, так как абсолютно в них не разбирается, Ёсан думал о том, что нужно что-то менять в своей жизни, которая ничем не отличается от этой бумажки с объявлением — такая же чёрно-белая, выцветшая и обшарпанная. Ему ведь всего лишь двадцать, а мыслит, как девяностолетний старик, да и чувствует себя так же. Как так получилось? Он не будет, да и не хочет врать самому себе, в этом просто нет смысла. Даже может назвать точную дату и день, когда мир начал выцветать и терять свои краски. 19 ноября прошлого года. Надо же… Уже прошло столько времени. Тогда он и представить себе не мог, что у него получится столько продержаться и не загнуться. Год и тридцать пять дней. Захотелось смеяться и одновременно побиться головой о металлическую стенку от собственной глупости. Ну не идиот ли — он даже дни считает. Может, еще в часы перевести? Тогда он просто не понимал, как раньше мог не замечать, что жить это оказывается капец как тяжело. А сейчас вот вдруг осознал. Всё очень просто. Раньше с ним был Хонджун. Вот и весь ответ. Не нужно сложных вычислений и анализов. Ответ более чем очевиден: жизнь — дерьмо, потому что в ней не хватает одного определённого человека. Не хватает той неизменной, временами до жути бесящей, но безусловно обаятельной ухмылки, не хватает хитрющих, но всё понимающих глаз в обрамлении угольно-чёрных ресниц и находящихся в вечном беспорядке каштановых вихрей, которые не смог укротить ни один парикмахер. Его диагноз ясен и понятен. Острый недостаток Ким Хонджуна в жизни. И это не лечится. Жаль только, что понял он это слишком поздно, когда его панацея уже уехала слишком далеко. За тысячи километров. Нет, не в другой город и даже не в соседнюю страну. На другой континент. В гребаную Америку. Прощание у них тогда получилось каким-то непонятным и неправильным. Хонджун вел себя так, будто идет в магазин за хлебом, а не улетает за сотни километров потому, что его отцу предложили возглавить новый проект за рубежом. Он все так же улыбался и беспечно шутил, а Ёсан просто молчал, слепо уставившись на телефон в руках, ничего не видя на цветном экране из-за подступивших предательских слёз. Но, к своему удивлению, он смог взять себя в руки и постарался вести себя как «настоящий друг». Тогда они и расстались, пообещав переписываться и каждый вечер созвониваться по видеосвязи. Через два месяца Ёсан сломал себе веб-камеру и начал врать, что фронталка на телефоне тоже глючить начала. Народу в вагоне становилось все меньше с каждой станцией. И вскоре Кан уже стоял у дверей и невидяще смотрел на стремительно меняющийся пейзаж. Теперь, спустя уже год, ему начинало казаться, что тогда он ещё мог что-то поменять. Быть может, стоило просто взять и устроить настоящую истерику и умолять Хонджуна никуда не уезжать? Хотя… Нет, это всё глупости. Пускай Джун и был с ним, кажется, с самого рождения, но Ёсан понимал, что он не имеет никакого права быть эгоистом по отношению к этому человеку. Просто не сможет. Ведь именно ему он должен своей некогда почти полноценной жизнью. Тогда он ещё не знал, что единственным мостом, который соединяет его с реальным миром был этот, временами просто выводящий из себя своей жизнерадостностью, парень. Но только стоило ему исчезнуть, как Ёсан понял, что быть в одиночестве — это не так круто, как казалось когда-то, видеть любимую улыбку только на фото — это больно, не слышать полный жизненной энергии голос — это невыносимо. Оказывается, жить без Хонджуна — это нереально. Но Ёсан каким-то чудом научился это делать. Сначала, конечно, чувствовал себя как новорожденный котенок. Но ведь, и котята когда-то вырастают, так? Вот и Ёсан смог. Почти. Научился почти спокойно разговаривать с незнакомыми людьми, почти всегда смотреть собеседнику в глаза, почти нормально готовить и стирать. Смог почти без боли, где-то там под ребрами, отвечать на редкие звонки. Сначала они действительно связывались каждый вечер, а потом Ёсан понял, что так больше не выдержит и после очередного «задушевного разговора друзей детства» просто раздробил старенькую веб-камеру о стену. На душе от этого спокойней не стало, но зато стало легче прятать свои слезы. В сообщениях их не видно, а во время телефонных звонков, редких из-за того, что звонить было жутко дорого, можно было спокойно сказать, что это не голос дрожит, а просто помехи в сети. Так с каждым днем его броня становилась все толще. Он почти научился спокойно ходить в университет, не пугаться, когда к нему неожиданно кто-то подходил, он привык сидеть на последнем ряду и флегматично строчить конспекты, не обращая внимания на вечный шум в аудитории. Пусть в группе его считали эдаким фриком-одиночкой, но никто к нему не лез и этого было достаточно, Ёсан не стремился заводить новые знакомства. Он даже умудрился найти подработку, на которой никто не обращал внимание на вечно молчаливого парня со странно выкрашенными волосами. С родителями связывался редко, но они старались поддерживать сына в его самостоятельной жизни и никогда не лезли с расспросами. Ёсан был им за это благодарен. В целом казалось, что вот она — нормальная жизнь самого обычного студента. И пусть в этой жизни не хватает улыбок и ярких красок, пусть в ней нет веселья и беспечных посиделок с друзьями в кафе, пусть у него нет кучи номеров знакомых в контактах. Зато у него есть почти пустая двухкомнатная квартира в обшарпанной коробке серой девятиэтажки; есть куча немытых кружек, толпящихся у порядком истертой серой клавиатуры; есть серые, похожи как две капли воды, дни и телефонные звонки раз в несколько недель; есть сломанная веб-камера и глупые значки эмодзи в пустой строке диалогового окна; есть темные тени под глазами и куча несказанных слов. А ещё у него есть хлипкая вера в то, что однажды, когда Хонджун начнет присылать вместо своих чудаковатых фотографий с друзьями с колледжа снимки своей новой девушки, а позже и фото с самой свадьбы, на которую Ёсан «к сожалению» не сможет попасть, то он сможет искренне порадоваться за него на правах друга детства и отправить какую-то глупую открытку с поздравлениями. Ёсан в это почти верит. Всё тот же нудный голос в динамике устало сообщил название следующей станции, вырывая парня из его серых мыслей. Уже скоро нужно будет выходить, а он так и не смог настроить себя на эту чертову встречу. Когда вчера вечером раздался телефонный звонок, Кан сильно удивился, не зная, кто бы это мог быть. С родителями он разговаривал несколько часов назад, а до звонка Джуна оставалось три дня — тот всегда звонил по выходным, больше никто не приходил в голову. Пока Ёсан искал телефон в завалах конспектов и проводов, в голову начинали закрадываться тревожные мысли — вдруг что-то случилось дома, или же что-то с Хонджуном, да что угодно. Звонок действительно оказался из Америки. И звонил действительно Хонджун. Разговор у них вышел не очень длинный, но этих двадцати семи минут Ёсану хватило для того, чтобы мысленно застрелиться несколько раз и придумать тысячу и три причины для того чтобы избежать предстоящего события, но он так и не смог связать воедино более двух звуков, только что-то невнятно угукал в трубку. К концу разговора он всё же смог выдавить из себя малорозборчивое «ладнодовстречи» и дрожащими пальцами нажать кнопку отбоя. В голове набатом отбивалась одна единственная фраза. «Я завтра приезжаю в Корею». Пять слов, двадцать две буквы, сотни эмоций и тысячи мыслей. Заснуть в ту ночь Ёсан так и не смог. Сон обрушился на него, лишь, когда сквозь пыльные плотные шторы начали пробиваться настойчивые первые лучи восходящего солнца. И вот он уже стоит на станции, которую видит впервые, и не имеет ни малейшего понятия о том, что нужно делать. Куда идти сейчас и как вообще дальше быть? Может лучше просто сбежать? Соврать, что опоздал на поезд или придумать какую-то другую глупость. В голове крутилось четкое осознание того, что если он снова увидит Хонджуна, то у него просто случится рецидив. И на этот раз неизвестно, получится ли выкарабкаться или же он просто сдохнет где-то, так и не дойдя до дома, как только Ким снова пересечет границу Кореи. Мир перед глазами неожиданно пропал. Нет, честно. Будто кто-то вдруг взял и вырывал все провода, заставляя свет исчезнуть. Ёсан даже по-детски успел испугаться, прежде чем понял, что это вовсе не внезапный апокалипсис или его собственная смертушка пришла. Вовсе нет. Это просто до боли знакомые теплые ладони прикрыли ему глаза, все такие же широкие и пахнущие их любимыми с самого детства сладостями (и где он только их успел найти?). — Привет! — послышался за спиной знакомый бархатный голос, на этот раз не искаженный першением динамика или тысячами километров, и Ёсану показалось, что на этот раз его покинуло не только зрение, но и, оказывается, слух. Куда только делся шум снующей вокруг толпы и нудный голос в динамике, что-то монотонно бормочущий без устали. В висках барабанной дробью отбивалось только что сказанное негромкое «Привет». Что делать? Как дышать? Как выдавить из себя хотя бы звук? Ёсан сейчас бы отдал все свои приставки за решения, казалось бы, столь элементарных задач. Но никто не спешил помогать с ответами, а зрение тем временем вернулось, но вместо рассматриваемой ранее карты метро Ёсан теперь видел перед собой неизменно улыбающегося и чертовски красивого Ким Хонджуна. Наверное, нахлынувшая паника слишком очевидно была заметна на его лице. Хонджун улыбнулся ещё шире и начал что-то вещать про ничуть не изменившуюся Корею, о том, что дорога заняла слишком много времени, и он теперь терпеть не может самолеты, а ещё то, что он знает здесь неподалеку отличный тихий парк, и ещё многое и многое. Ёсан и слушал эту болтовню и не слушал. Он неотрывно смотрел на идущего рядом парня, рискуя на каждом шаге свернуть себе шею, благо, обошлось. Волосы в этот раз цвета топлёной карамели, белозубая улыбка-ухмылка от уха до уха и удивительные карие глаза, такие живые и неизменно любимые. Ёсан впитывал каждую черту, каждый запах, каждый цвет. Он отвечал что-то невпопад, почти профессионально косплея китайского болванчика и надеясь, что не смотрится слишком глупо, хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, выглядит как влюбленная школьница. — А ты сам-то как? Чем занимаешься? — донеслись до плавившегося от избытка информации мозга слова шатена, уже усаживающегося на скамейку в парке, в котором действительно никого не оказалось. Оно и не странно — в будний день то. — Я же тебе и так отчитывался обо всем по телефону, — наконец то смог выдавить из себя Ёсан внятную фразу. — Нууу, так то по телефону же, — наигранно обижено пробормотал Хонджун, уже роясь в своём рюкзаке, что-то там выискивая. Очевидно найдя искомое, он торжественно проговорил, — Ты меня совсем заболтал, Ёсан. Вот! С Днём рождения! Надо же. А Ёсан совсем об этом забыл. Он и раньше то праздновал этот день с большой неохотой. А в этом году и вовсе упустил из виду. Самая обычная коробка средних размеров, замысловато перевязанная дурацкой широкой красной лентой. Но Ёсан держал её так, будто в его руках было взрывное устройство. — Что ты на неё смотришь, будто это бомба? — усмехнулся Хонджун. И как давно он научился читать мысли? — Не нравится? А я между прочем старался. Выбирал. Ты бы видел счастливое лицо консультантов из магазина, когда я наконец его покинул, — в голосе было слышно совершенно детское злорадство. «Нет, не нравится». Именно это захотелось заорать Ёсану на весь парк, а потом кинуть эту дурацкую коробку о ближайшее дерево. Самая обычная чёрная коробка с какой-то замысловатой абстракцией на матовой поверхности и кучей надписей на английском. Безумно дорогая, навороченная веб-камера последней модели. Ёсан знает, он видел такую на витринах многих магазинов компьютерной техники. Подарок действительно оказался не взрывоопасным. Но его оказалось достаточно, чтобы Кан почувствовал, как рушится внутри так долго выстраиваемая стена, за которой он так старательно прятал свои чувства. Всего секунда и взрыв. Больше нет той уверенности, что он сильный и справится со всем, сможет и дальше жить без Хонджуна и спокойно разговаривать с ним по видео связи. Ни фига он не сильный. Он все тот же слепой котёнок. Брошенный всеми и почти уже замерзший. Осознание собственного бессилия что-либо изменить свалилось на плечи многотонной глыбой. Если раньше и теплилась где-то глубоко в душе надежда на то, что Хонджун когда-то вернется в Корею, то теперь её нет, она разодрана в клочья, как и сама душа. Хонджун снова уедет, снова оставляя его в одиночестве. Снова оставляя задыхаться в душном чёрно-белом городе, наполненном людьми-тенями с масками вместо лиц и машинами вместо душ. Ёсан так не хочет. Он не сможет так, нет, не сможет. Он ведь слабый. Ему нужна защита, нужна помощь и опека. Ему нужен Хонджун, чёрт возьми! Он без него не выживет. Сдохнет на хрен. — Эй Ёсан, ты чего? — слышится где-то рядом обеспокоенный голос, но Кан не видит его обладателя, он вообще ничего не видит. Потому что мир вокруг расплылся миллионами клякс и разводов, прячась за прозрачной пеленой горячих слёз. Давно он плакал в последний раз? Наверное, давно, раз уже забыл, как, оказывается, может болеть сердце, бешено колотясь о рёбра, будто грозясь вот-вот выломать их. Кажется, что он уже слышит, как трещат кости, но это ощущение пропало так же резко, как и появилось. В один миг. Что произошло? Почему так тепло? Он не помнит, не знает откуда оно. Чье это спокойное сердцебиение под ладонью? Уж точно не его собственное. Его сердце сейчас остановилось, как и весь мир вокруг. Почему? А все просто. Он умер. И его по какой-то ошибке отправили в рай. Не то, чтобы Ёсан верил всем этим бредням, но больше он не находил ни одного объяснения тому, что он сейчас сидит на коленях у Хонджуна, заключенный в крепкие теплые объятья и слушает неразборчивое бормотание куда-то в макушку. Что он пропустил? Но это на самом деле. Только всё равно не верится. — Ну и что это за истерика была, а? Или стоило мне отлучиться ненадолго, как ты превратился в неврастеника? — Угу, — буркнул Ёсан куда-то в чёрную ткань толстовки, — И целый год — это для тебя «ненадолго»? Хонджун? Скажи, надолго ты приехал? — рано или поздно ему бы пришлось это спросить. Потом будет лишь больнее. — Навсегда. — И где собира… Стоп. В смысле «навсегда»? — наверное у него уже начались галлюцинации на нервной почве. — Навсегда — это, Ёсан, навсегда. До конца моих дней. Так понятней, — пояснил Ким, не размыкая объятий, — Я перевожусь в местный универ. Ииии, ты же пустишь друга детства перекантоваться к себе на некоторое время? Ну, пока я не найду квартиру, которая будет находиться на приемлемом расстоянии и от моего, и от твоего университета. Согласен? — Неужели я действительно сошел с ума? Как долго будут длиться эти галлюцинации? И кому нужно заплатить, чтобы они не заканчивались? — озвучил Ёсан первое, что пришло в голову. — Можешь мне продать свою душу, и я обещаю, что это долго еще не закончится, — слишком серьезно для подобной шутки проговорил Хонджун, заглядывая в янтарные глаза сидящего на его коленях парня. — А я разбил свою веб камеру, — отстраненно проговорил Ёсан, неотрывно, будто под гипнозом, продолжая тянуться навстречу. — Я так и понял, — чужую улыбку Кан уже не увидел, а скорее почувствовал на своих губах.