Оберег тебе - свет луны и любовь моя

Вэнь Кэсин стоит пред зеркалом в комнате, уже поздним июльским вечером. Упустив счет времени, он, кажется, забывается. Конечно, не от охоты он рассматривает свое прекрасное, гладкое лицо в отражении, а лишь для того, чтобы отвлечь свои мысли от постоянных тревог. Сколько забот свалилось на него за этот короткий промежуток времени. Его обвини во стольких смертях, совершенно грязно и безосновательно, запятнав руки в чужой крови, упуская все возможные детали своей сладкой лжи. Вэнь Кэсину, казалось бы, было плевать на все слухи о себе. Показывая себя как образец добродетели, он честно и старательно пытался убежать от себя прежнего, но бесполезно. Окончательно разочаровавшись в одной стороне своей души, Кэсин обернулся к другой. Словно бы за советом, но только запутался ещё сильнее. А голоса в голове звенели громкой, непочтительной и кровавой мелодией, заставляя всякую ночь и день возвращаться к ошибкам своего прошлого, они звали, проверяя на прочность и выдержку и, разрывая горло в немом крике, глава Долины Призраков умело преодолевал их зов. Иногда выходило со слезами и крик вырывался наружу, тогда Кэсин страшно пугал этим старшего, заставляя о себе беспокоиться. Прошлое никак не желало становиться прошлым и более милосердным. Оно заставляло жить с собою в ладу и радости, либо терзать душу своего обладателя. Оно забрало эту великолепную улыбку с прекрасного лица, теперь это прошлое, каждая ошибка, совершенная Кэсином, словно бы потешалась над ним, держа в оковах своей власти, совершенно безжалостно и противно до онемения и нежелания жить. Покончить с собою, оставляя все свои начинания и планы с целями, Вэнь Кэсин решался уже давно, но до сих пор был жив. Со всей тяжестью своих ошибок и этими жуткими картинками прошлого, что он видел во снах. Но все еще не мог уйти. Должно быть, среди всей этой тьмы был для Лао Вэня лучик света, до сих пор оставался. Цзоу Цзишу — его свет, вся его судьба, весь смысл его теперешней жизни. Тяжелее было только осознание, что все это взаимно, что как бы тяжело не было, тебя продолжают любить и верить в тебя, потому-то не имеешь права сдаться и оставить его одного. Почтительно алый смотрелся идеально наряду с подведенным черным глазами и изящным извечно любимым веером. Утончённые черты лица были как никогда прекрасны и на редкость идеальны, только Вэнь Кэсин не считал себя совершенством, хотя иногда, набравшись уверенности, мог так пошутить. Эту уверенность дарил ему А-Сюй. Каждый миг, минуту, все время, что они были вместе. И Вэнь Кэсин смотрел серьезно, неподкупно, внимая чужим речам, так сосредоточено, словно кроме Цзоу Цзишу для него не существует реальности. В комнату тихо и незаметно входят, но Кэсин не сразу видит родное отражение в зеркале и эту совершенную улыбку, причиной которой является собственной персоны. Только после того, как медленно обхватывают талию и целуют темную прядь, младший светлеет во взгляде и, опустив глаза, улыбается. Вэнь Кэсин не всегда опускал глаза. Цзишу недавно стал замечать за ним подобное. Чего же ему стесняться? Себя. Ведь он считает, что совершенно недостоин супруга, все потому что в прошлом не смог поступить как-то иначе, и это вылилось в злой поступок, незнающий прощения. Но Цзишу все ему простил, он простил его за самого Кэсина, чтобы тот не терзался, но все равно не смог убить в нем эту неуверенность, что он и правда заслужил. Заслужил подобной любви и нежности для себя, не слишком ли для того, кто руководит злом, вселяющим ужас в людей, в мир живых; разве простительно ему самому оставаться в мире смертных до сих пор, но Чжоу Цзишу считает: позволительно. А когда для Вэнь Кэсин было нечто важнее его слов и доверия, этих бесконечных признаний? Если так, то что же взгляд Владыки все еще такой печальный и робкий, он ускользающий, но такой светлый с огромной любовью и неким сомнением. В нём абсолютная нежность мешается с какой-то слабостью и чуть заметным горьким вкусом отчаянья, но Цзишу не позволяет прятать свой взгляд ему, наоборот, желает смотреть пристальнее и внимательнее, дабы прочувствовать чужие эмоции. А-Сюй растворяется в нём, отдаёт всего себя, лишь бы залечить хоть толику ран в чужом сердце. Подавляя всю свою печаль, Кэсин улыбается супругу, но тот все равно знает, что улыбка эта не несет за собою прежней искренности, она лишь ради него воссоздана из пепла, крови и боли, из смерти, потому Цзишу качает головой и, положив руку на чужую щеку, просит: — Не нужно, друг мой, — его шепот проникает в самое сердце, Цзишу знает, что Кэсин готов ради него на все, но никогда сам этого не позволит, — будь искренен со мною. И тогда Кэсин расслабляется и прячет лицо в чужих объятиях, позже устроив голову на груди своего единственного человека, который принимает его любым, настоящим. Цзишу понял, что ему трудно на самом деле даётся улыбка, понял, что есть две стороны его души, одна из которых почти умерла и причина её проблесков лишь сам Цзишу, что словно бы вселяет в неё ци до самой бесконечности, поддерживая её жизнь. И даже если Вэнь Кэсин отказался от бесконечной болтовни и смеха без всякого повода, Цзишу стоит подле него, готовый на все и в любую минуту дня и ночи. Он примет все его эмоции. Он принял его как Владыку Призраков, но все равно знает, что Вэнь Кэсин до сих разобраться не может: какого себя он более принимает сам, желает ли носить этот великолепный облик или быть добродетелям в глазах мира куда проще? Но несмотря на сомнения, сам Цзишу клятвенно его заверил, что с ним он может быть, каким пожелает. И Вэнь Кэсин с ним — призрачное дитя, не пускающее от себя ни на шаг. Сильное, властное, совершенное, но дитя, поддающееся лишь одной любви на всём свете, во всех мирах живых и мертвых. Он все еще напивается и несет всякий бред, все еще не засыпает один, шутит сам над собою и кокетничает, но он уже другой. Время, утраты, события, вечная ненависть и желание уничтожить весь мир — причины его бесконечного метания и гнева на самого себя за то, что оказался бессилен. Он, Владыка Долины Демонов, никак не смог быть выжить и жить, если бы не эта любовь. Потому сейчас в этом алом и со взглядом, полным неясной отстраненности, Вэнь Кэсин поддаётся порыву и целует, так жадно и умело, что Цзишу еле успевает сообразить. А затем, отвлекая внимание, резко и без эмоций, Вэнь Кэсин разбивает зеркало, заставляя перепугаться и очнуться от этой неги блаженства. — Лао Вэнь, — Цзишу смотрит осторожно и внимательно, такие вспышки бывают, и иногда сам Вэнь Кэсин не в силах объяснить причины, но сейчас она была, — не хочешь мне ничего сказать, друг мой? — рука ложится на плечо, а вторая заводит прядь назад. Лао Вэнь словно бы стыдится только что совершенного, его слегка трясет, он совершил это осознанно и вовсе не от глупости, а от непереносимости собственного отражения. Он так сам себе противен, считает себя ужасным и недостойным красоты своего любимого. Но Цзишу непоколебимо стоит рядом, осматривая чужую руку, заверяясь, что Кэсин точно не поранился осколками. Лао Вэнь выдыхает судорожно и сбивчиво, и Чжоу Цзишу берет его за плечи, заставляя сосредоточить внимание на себе. — Ненавижу, — Вэнь Кэсин выдыхает и утыкается головой в чужое плечо, — это отражение, оно ужасно, омерзительно, А-Сюй, отвернись, не смотри, — хрипло просит. Осознав сказанное, Чжоу Цзишу без слов прижимает его к себе, заключая в объятие. Вэнь Кэсин все еще не в силах полностью принять себя, он содрогается и что-то невнятно стонет, зарываясь в чужие волосы, оставляя поцелуи на шее, пока его не берут за руку и не смотрят со всей своей любовью, принадлежащей лишь ему единственному; Цзишу целует в лоб. — Что ты говоришь? — Цзишу сжимает его руки в своих, — тебе очень идет, я схожу с ума, когда вижу тебя таким прекрасным, они все приклоняются перед тобою и дрожат. Кэсин нервно смеётся и сглатывает, тяня на себя Цзишу, опираясь прямо на туалетный столик, он встречается с его взглядом, полным обожания и ему тут же хочется сбежать. Но его не отпустят ни за что, продолжая убеждать, что он самый прекрасный. Все его истерики и нервы напрасны. Он красив, словно сам бессмертный, и эта истина подкрепляется поцелуем, пылким и желанным, прекрасно глубоким и долгим. Его любят, его обожают. Что еще нужно для жизни? Наконец, Кэсин вновь встает с веером в руках и смотрится в уже разбитое зеркало, криво усмехаясь, пока его держат за талию. — Это все такая ложь, — усмехается младший, — мне не идет, А-Сюй, мне не идет величие. Я не смог стать достойным правителем, даже близко таким как ты. Мой супруг само совершенство, а я все тебя позорю на каждом собрании и совете перед старейшинами, безупречная техника — вот и все, что мне дано, но не искусство правления государством; они все смотрят на тебя и не смеют возразить только лишь потому, что за моей спиной стоишь ты, они все преклоняются пред мной, потому что ты тенью следуешь за мной постоянно, это все — твоё, твоя слава, твоё величие, ты, словно оберег мне от зла всего мира. Цзишу лишь улыбается и, поднимая на руки, относит до постели, где они вместе устраиваются, и Вэнь Кэсину лишь остаётся наслаждаться подаренными поцелуями. Он мирится со своей участью любимой принцессы, от осознания, что его принимают даже теперь, после всех сказанных слов, по щеке катится слеза, и Цзишу сцеловывает её. — Тебе идёт моя любовь, — разрушает все сомнения Цзишу, — тебе дана моя любовь и моё сердце, сила, которой никто не владеет и никогда не сможет владеть. Будь слабым, будь собой, будь настоящим, главное, что ты — моя любовь. И никто другой не займет этого места, а власти всегда можно изменить. Нет никого и ничего дороже тебя для меня, такого же правителя, для меня нет ничего дороже твоей любви, разве этого мало? — Это непозволительно много, — быстрее соглашается Кэсин, боясь обидеть свою половину и заслужить какое-нибудь наказание, — слишком много для того, кто так бессовестно растратил себя на промахи и ошибки, кто теперь даже не позволяет себе улыбку, прости, А-Сюй, прости меня. — Замолчи, прекрати просить прощение невесть за что, разве же я тебя в чем-то виню, так не причиняй мне боль эту и волнение за тебя, твоя улыбка мне дороже мира, но лишь когда искренняя и настоящая, лишь желанная, твоя, а не вымученная болью. Не сожалей, довольно же, душа моя, посмотри в глаза, ты видишь эту любовь? Я всегда рядом, довольно же страхов и сомнений, сколько еще раз ты раскаешься? — Не уходи, — просит Кэсин, поборов дикое желание заплакать, он теперь нечасто позволял себе такие эмоции, — А-сюй, я не хотел причинить тебе боль. Только не оставь меня здесь одного, уже очень темно, это опасно, ибо я пойду с тобой. Вместе не так страшно. Чжоу Цзишу улыбается нежной улыбкой. — Я не боюсь и тебе незачем, я не ухожу, я ничем не обижен, — Цзышу прижимает его крепче, и они сидят так еще несколько минут, — но тебе пора спать, время позднее. Цзишу опускает его на подушку и укрывает плотнее, все еще не переставая любоваться. Когда Кэсин протягивает руку, тот берет её и сжимает, передавая своё тепло. Но вечность так просидеть он себе позволить не может, потому поднимается ровно, когда дыхание супруга замедляется, но Вэнь Кэсин слишком чутко спит и все чувствует. Он хватает Цзишу за рукав одеяния и смотрит сонными глазами, которые даже не может полностью раскрыть, он щурится и ждет, пока сядут обратно. — Вечерний Совет, это недолго, я скоро вернусь, ну же, — объясняет Цзишу, сжимая руку младшего и гладя по темным прядям, — Кэсин, все будет хорошо, спи спокойно. Но Вэнь Кэсин лишь вцепляется крепче, никуда от себя неотпуская, он смотрит таким взглядом, что отказать просто невозможно, Цзишу вздыхает, он чувствует себя, словно нянчиться с ребенком, но покой любимого для него превыше всего. И во второй раз уйти все же удаётся, правда, Собрание пришлось отложить на целый час, и соответственно оно затянулось. Потому уже позже полуночи Вэнь Кэсин неожиданно для себя проснулся в постели один. Поняв, что его супруг до сих пор не вернулся и вообще все-таки его оставил, он мгновенно отошел ото сна и даже не заботясь одеянием, отправился в Главный Зал приёмов, растрепанный, заспанный, сонный, с глазами, словно спички и на мокром месте — таким его увидел Цзишу к своей неожиданности. Старейшины и приглашенные просто раскрыли рты — то, что случилось было совершенно неподобающим. За такое следует бы наказать, но это же сам Вэнь Кэсин, едва ли глава что-то предпримет, шептаться начали сразу, но потом взгляд всех был прикован к Цзишу, который, не выдавая своего смущения, подошел к супругу, не желая тут ничего выяснять, просто взял за руку и повел за собой. Вот уж после подобной выходки Кэсин думал, что ему не жить. Слухи теперь только подкрепятся о том, что Глава Долины Призраков вовсе нездоров и супруга от себя не отпускает, а тот и возражений не имеет, ставить под сомнения собственную репутацию и репутацию любимого Кэсин мог без особых усилий. Все хотели, просто горели желанием остаться и посмотреть, как Цзишу отчитает мужа, но их всех до одного «выставили за дверь», за которой и подслушать невозможно. Впрочем, а что ругаться, сам же не сдержал обещание остаться, но лицо было красным до сих пор. — Я знал, что ты не любишь церемонии, но не столько же, чтоб в ночном одеянии вот так заявляться на официальное мероприятие, — усмехнулся супруг, — давай, идём, ты их здорово обескуражил, молчали до самого конца, обычно шума много, спасибо, облегчил мне работу, но завтра, ох берегись, Лао Вэнь, они этого долго не забудут, особенно, когда увидят тебя прекраснее прежнего да безнаказанного мною, а может все-таки… — Накажешь? — бесстрашно спросил младший, — я готов. Но Цзишу видя, что чужие глаза едва держатся открытыми, поднял его на руки, стараясь не думать о том, что сейчас делает, он прижал его к себе и проследовал до комнаты, но внутри так и не стал укладывать в постель, оставляя спать на своих руках. А утром же как ни чём ни бывало два правителя с присущей гордостью шли среди своих поданных, которые один за другим произносили слова приветствия и почтения. Им пришлось со смирением наблюдать за тем, что один от другого ни на шаг не отходит. Они в усадьбу Времен Года пожаловали на одном скакуне. Против такой любви лучше не восставать. Любви, которая способна принять все.