Quo vadis?

Когда в грудь упирается дуло пистолета, Игорь Гром лишь тяжело вздыхает и засовывает руку в карман джинсов. В коридоре уныло мигает последняя лампочка, которая еще неделю назад обещала испустить дух, а теперь, видимо, переживет своего хозяина. Неприятно, конечно, зато не нужно задумываться над походом в магазин, над отмазками, почему он взял еще смен и над уверениями, что ему точно-точно не нужен отпуск. Волков, сам того не подозревая, делает его жизнь проще. — Ну же, мы обговаривали это, — палец стучит по собственному виску, пока он чувствует давление на грудную клетку — ощущения не новые, но какой поразительный спектр эмоций, когда перед тобой Олег, — в спину, чтобы я не знал, кто это. Волков, сам того не подозревая, усложняет жизнь до безумия. Так было нечестно — к чему тогда все эти разговоры за банкой пива под умиротворяющую «Агату Кристи», если ты все равно не хочешь придерживаться первоначального плана? Не то чтобы они так часто обсуждали «а что если», но когда ты играешь в такие игры, то стоит продумать все заранее. Игорь, к своему удивлению, тогда начал разговор первым. Помешивал чай в кружке, постукивая по стенкам, пока Олег раздражался от этого и допивал вторую банку Гиннеса. Начал спокойно и непринужденно, что Волков даже замер от неожиданности, так и не донеся пиво до рта. Видно было, что этот разговор не хотелось начинать и не хотелось продолжать — во взгляде была отчаянная просьба замолчать, которую Игорь не собирался исполнять. У него было право, повисшее незримой нитью между ними. Право на выбор, право на условия, право на этот приказ. «А хуль ты думал, Волков. Не все идет, как мы хотим». Волков тогда не думал. Смотрел с невысказанной просьбой заткнуться и пил свой Гиннес, раздражаясь от звона ложки. В колонке мирно играло «Серое небо», пока Гром озвучивал незатейливую просьбу. За окном тучи все сгущались, но не смогли пролить и капли дождя. На третий раз смирение, сквозившее в глазах Волкова, отдавало тупой злобой — сам виноват. Не стоило вновь начинать этот разговор с очевидным исходом. Игорь, как сейчас, помнит, что тогда играло что-то из современного. Растекался, как патока, синти-поп «Электрофореза», пока Олег пытался донести, что все это неправильно. Не доносилось. Упрямство Игоря переплеталось с тупой злостью Олега и накладывалось на размеренную мелодию. И не доносилось. «Этого вообще может не случиться». Но они оба не верили в такой исход. Сейчас, как ни странно, в глазах Олега такая же тупая злоба и просьба замолчать. У Игоря не получается. Ни замолчать, ни выдержать этот взгляд. Приходится отвернуться, взглянуть вглубь квартиры, где ничего, кроме темноты и насыщенного запаха табака. Сколько Волков пробыл здесь? Сколько он прождал? Сколько выкурил прежде, чем услышал шаги на лестничной клетке? Хочется спросить, но и не хочется знать ответа, потому что ответы, как и разговор сейчас — слабая надежда на продолжение. Будто бы это все ложь, проверка от кого угодно, но взгляд Олега говорил об обратном. Игорь не считает сколько проходит времени от его слов до тяжелого выдоха Волкова. Минуты три? Они не длятся вечность — они длятся отведенное им время и оседают на плечах усталостью. Дуло пистолета упирается только сильнее, толкая Грома от себя. Тот и не сопротивляется: отходит, облокачивается на дверь и не разрывает контакта. И что дальше? Немой вопрос в глазах обоих. И что дальше, Волков? Не сможешь нажать на курок? И что дальше, Гром? Даже не посопротивляешься для вида? — Я пытался. Трижды, если быть точным, — Олег первым разрушает молчание, а Игорь слышит ничего, кроме обычного голоса, с которым он обсуждал Рика и Морти или рассуждал о технике российских волейболистов на Олимпиаде. — Точно. Видел тебя днем, но думал совпадение. А жаль, я как раз проходил у моста. Знаешь, всегда хотел погибнуть, как Немцов. — Застреленным хуй пойми кем на мосту? — Застреленным хуй пойми кем на мосту за свои идеалы. Кажется, это становится последней каплей. Легким взрывом на фоне всепоглощающей тишины и запаха табака. Удар четкий, хорошо поставленный, а главное — быстрый. Игорь и среагировать-то не успевает, только дергает головой, закрывает глаза от боли, что распространяется от щеки и дальше по лицу, но ничего. Стоит. Пробует собственную кровь на вкус и смотрит на пол. Там редкие клубы пыли взмывают в воздух и тут же оседают обратно, а в углу монетка в десять рублей, поблескивающая уже тускло и почти незаметно, какой-то чек. Игорь всматривается: Ароматный мир и бутылка вина, как половина его зарплаты. От этого хочется засмеяться, потому что так поскреби — в каждом углу рука Олега. Новая дверь в туалет, полный холодильник еды, новая шахматная доска и даже идиотская плазма от которой Игорь все так открещивался. Не его это. Все это не его. — Нарушаешь второе обещание. Он, наконец-то, смотрит. В глазах Волкова злоба мешается с раздражением, а в ушах у Игоря «Серое небом» мешается с «Электрофорезом». Как же ебано-то все, кто бы представил. Олег вон представляет, но руку держит уверенно, спокойно, все еще не убирая дуло от груди. Закипающую злость Игорь видит по маячкам: подрагивающая губа, прищуренный взгляд и рука в кармане. Олег почти зеркалит его позу, а это значит готов нападать. И хуй ты разбери: физически или словесно. — Ведешь себя, как в романах, ты в курсе? Драматичную музыку включи на фоне и Гамлет готов умирать. На губах Игоря усмешка, которую тут же зеркалит Волков. Значит, словесно все-таки. Вряд ли, конечно, ему хватило одного удара, чтобы отвести душу, просто напоминание работает. Вот так бы всегда, но всегда нельзя. Для «всегда» они слишком упрямые оба. Упрямые и неспособные принять реальность. Игорь удивляется сам себе: сердце не колотится, пульс в висках не стучит, даже дыхание спокойное, размеренное. Как будто все нормально. А все ведь действительно нормально в рамках их реальности. Все действительно нормально, а пистолет, поднимающийся в такт вдохам Игоря, не выходит за рамки, не мешает воспринимать происходящее, как должное. Все ведь так, как должно быть, да? Все ни больше, ни меньше — просто, как должно быть? Да? Тогда почему так хочется закричать? Но Игорь молчит. Смотрит на Олега и молчит, потому что накричался уже, хотя столько в голове крутится. Тысяча вопросов: зачем ты спас меня в нашу первую встречу? Зачем ты не убил меня в нашу вторую встречу? Зачем пришел с этим идиотским проебанным удостоверением в третий раз? Но на тысячи вопросов, что комом в горле, у Игоря нет ответов. У Олега они есть, но их слышать и слушать не хочется, потому что уже нет смысла. Им бы до старости дожить и рассказывать друг другу о тупых эмоциях, что возникали в первые дни встреч, о музыке, что они считали своей, о том, какое у Игоря дело любимое было, в котором Олег был замешан, а не вот это вот все. Но «вот это вот все» оседало грузом и двигалось в такт движениям грудной клетки. — А что не готов? — Игорь шеей хрустит, рукой по волосам проводя, переминается с ноги на ногу, потому что скоро вот-вот сорок и стоять долго неудобно. — Кстати, почему сейчас? — Хуй его знает, — Сережа о них знал, конечно, знал, но молчал. Оба понимали, а теперь гадай: это для дела было нужно или просто показать, что песик все еще на цепи. — Щелкнуло что-то. Игорю жаль, потому что этот ответ он бы с радостью хотел услышать. Не самое лучше неразгаданное дело, если так посмотреть. Они ведь даже не поддавались друг другу, честно играли в игру, запущенную Разумовским и полицией. Честно следовали правилам, честно молчали в компании друг друга. Гром не знал ничего про планы, Олег — про полицию. Негласное правило, которое помогало им улавливать моменты прозаического спокойствия. Если в их жизни вообще могло быть что-то прозаическое. — Знаешь, о чем жалею? — Олег смотрит на Игоря с прищуром, поджимает губы и резко мотает головой. Боится услышать ответа, да. — О том, что не знаю, кто станет новым Доктором. — Кретин, блять. Сай-файный сериал — их личная отдушина на которую его подсадил Волков, да так захватившая разум Игоря, что иногда и сам Олег был готов лезть на стенку. «Мы не будем пересматривать эту арку в третий раз». «Олег, там же Ривер Сонг, не будь таким козлом». Козлом, конечно же, Олег не был. — Сделай хоть что-нибудь, Гром. Игорь не сразу понимает к чему это, но давление на грудную клетку намекает. Ах да. Он, Волков, пистолет. Может быть, попросить последнюю сигаретку на двоих? — Курить хочу. — Сука. Но пачку достает, протягивает Игорю, пока тот выуживает из кармана зажигалку. Курить где-то кроме кухни он не любил, но какая теперь разница-то. Волков тоже думает, видимо, что разницы никакой уже и закуривает следом. Зеркалит. Всегда зеркалит, когда бесится. Хочется усмехнуться и спросить: все хорошо, Олеж, что-то ты нервный какой-то? Но молчит. Перенимает эту драматичную паузу, которые так любил Волков. Это, кстати, наверное тоже что-то от Разумовского. После трех затяжек у него получается сделать то, чего он лишал себя бессознательно. Игорь впервые опускает взгляд на пистолет. Сердце не замирает, даже дыхание не ускоряется, но в глазах темнеет от понимания. Понимание пробирается в самое сердце, расползается по телу и неприятно щекочет внизу живота. Это что-то сродни страху, но не животному. Никаких инстинктов «бей или беги» не находится. И он пытается заглянуть поглубже, но ни черта. Ни черта, и только дым от сигареты неприятно лезет в нос. — Погоди, это же Kahr, — Игорь поднимает взгляд на Олега и улыбается тупой и удовлетворенной улыбкой. — Решил привязать мое убийство к моему нераскрытому делу. Сука, ну вот так и знал, что тот расстрел твоих рук дело. Игорь щелкает пальцами, победно улыбаясь, да так счастливо, что Волков отвечает ему такой же улыбкой. Идиллия. И ведь правда знал, просто улик не хватало, чтобы Разумовского с Волковым к этому делу привязать, а тут смотрите-ка. Гром был почти уверен, что отдай пушку на экспертизу, то криминалисты найдут все, что ему нужно. — Дохуя романтично на последнюю нашу встречу приносить улику, которая доказывает мою правоту. — Игорь усмехается и дым в лицо Волкова выпускает, прекрасно понимая, как это его раздражает. — Может, все же исполнишь просьбу, да застрелишь завтра на мосту? Почерк будет похож, да и как Немцов хочу. Ладно, этот удар оказывается еще большей неожиданностью. Кажется, Волков вкладывает в него всю свою злобу, которая копилась с первого слова Грома. Даже пистолет убирает вниз. Игоря аж шатает, приходится схватиться за стенку, чтобы устоять на ногах. Второй удар Волкова он блокирует, но не бьет в ответ. Обещание. Игорю хочется, чтобы данное обещание было сдержано. Ну давай же, Олег, мы оба знаем, как это важно. Олег знает, но не унимается. Третий удар идет с ноги в живот, заставляя Игоря согнуться пополам. Сигарета не выдерживает, летит на деревянный пол, но Олег тут же топчет ее ногой. Пожар — это слишком шумно. Хватает Игоря за плечо, впечатывая того в стену, и смотрит. Смотрит, блять, своими глазами Игорю в душу. Игорь смотрит в ответ и только рукой тянется к сигарете, вырывая ту из губ Волкова. Затягивается. Выдыхает дым в потолок и прислоняется затылком к двери. Поцелуй выходит смазанным с привкусом дешевого мальборо и крови. Тяжелое дыхание Олега не дает уйти из реальности, когда Гром цепляется за его плечи. Дуло пистолета снова у грудной клетки, но так плевать. Что в самом начале, что сейчас. Так плевать. Второй поцелуй — отчаянная мольба о помощи их обоих. И это читается в каждом движении: в зажмуренных глазах Грома, в подрагивающей руке Волкова, которая держит пистолет, в руках Игоря на чужих щеках, в упавшей на пол сигарете. Игорь думает, что это лучший поцелуй в его жизни. Игорь думает, что ему действительно жаль. Игорь думает, думает, думает пока, наконец-то, звук выстрела не оглушает их обоих.