Мигрень

Боль. Какаши ненавидит эту боль. Не ту боль от ран, редко, бывает, полученных от вражеских кунаев, не ту боль от чрезмерного использования чидори, после которого его правая ладонь покрывается мелкими ожогами и ссадинами. Эта боль особого рода, свербящая, цепкая, засевшая у него в голове и лишний раз напоминающая ему, кто он есть на самом деле. Она приходит внезапно и может длиться днями, неделями, не ограничивая его в повседневной жизни, но неизменно принося дискомфорт. Ее источник чаще всего левая сторона лица, а конкретно — левая глазница и все, что ее окружает. Левый глаз начинает краснеть и вовсе не из-за шарингана, слезиться, словно в него насыпали песок, и было такое ощущение, что он увеличивается в размерах и выпирает из глазницы. Врачи говорили, что с его глазами все нормально, в том числе и с шаринганом, и с чакрой тоже, но Какаши казалось, что они все лгут. Если глаз в порядке, то почему, черт возьми, он периодически болит? Хотя он не был уверен, что это именно шаринган. Боль была вокруг него, отдавала висок и куда-то в затылок. Наверняка, гребанные нервы. Они у Какаши и правда были ни к черту. В такие дни не хочется ни говорить, ни выходить куда-то, ни вообще существовать. Если приступ перехватывает его на миссии, то он, стиснув зубы, молча терпит, почти не показывая незначимую по сравнению с остальным боль, которую он испытывает. Да никто и не замечает этого за его маской, ведь Какаши никогда не подводит и работает как отлаженный механизм. Только трет украдкой левый глаз под хитаем и массирует висок. А если это случается дома, то он просто запирается в комнате и сворачивается клубком на кровати, в полной тишине. За окном восходит солнце, обходит небосвод, клонится к закату и уходит, уступая место ночи, ветер шелестит за плотно закрытым окном, качая листву, но Какаши не обращает на это внимания. Он лежит, закрыв глаза, сосредоточившись на охватившей его голову изнуряющей боли, и порой цепляется в подушку, словно хочет утонуть в ней, будто она чем-то может ему помочь. В этот раз все было так же. Он, кровать и пульсирующая, свербящая тупая боль, от которой никуда не скрыться. Но вот теплые руки касаются его лба, а потом накрывают его виски, и Какаши прикрывает глаза, тихо прерывисто выдыхая. Ирука массирует его виски, невесомо проглаживая большими пальцами его опущенные веки, уделяя внимание левому глазу. Потом проводит пальцами вокруг левой глазницы, неспеша, и по спине Какаши всегда пробегает краткая, мелкая дрожь. Его ресницы чуть едва заметно дрожат, но он не открывает глаза и только впитывает каждое движение пальцев Ируки, чувствуя, как сглаживается его складка между бровями и расслабляются напряженные мышцы. Потом Ирука кладет свою теплую ладонь тыльной стороной на его закрытый левый глаз и оставляет ее там надолго, и Какаши только касается его пальцев и запястья. И его сердце каждый раз сбивается с размеренного ритма, когда Ирука через некоторое время убирает ладонь, а потом касается губами его левого века, перечерченного давним шрамом, а потом лба, носа, пока не накрывает его губы и не утягивает в неторопливый, плавящий кости и суставы поцелуй. Какаши чувствует себя уставшим, но что-то невыносимо теплое разливается в его груди, сжимая внутренности, когда он держит лицо Ируки в своих ладонях, и все никак не может насытиться им. Потом Ирука утыкается в его плечо, перекидывая через него свою руку, и Какаши обнимает его, прижимая к себе настолько близко, насколько это возможно. Его боль утихает, маяча уже где-то на периферии сознания, когда его накрывает легкая, как пух, дремота. И хоть боль его не исчезает полностью, но теперь она уже не настолько невыносима, когда лишена своего главного питательного источника — одиночества.

07.08.2021