I Dream Of You, Baby

— Пожалуйста, — он умоляет. — Пожалуйста, Клэй. Джордж смотрит в его глаза. Они сверкают под мягким светом луны. Они светятся самым ярким оттенком желтого, который Джордж видел в своей жизни. Ему кажется, что он смотрит на магмовый шар. Его глаза напоминают солнце. Светящее и безумно горячее. Готовое сжечь все, на что Дрим бросит свой взгляд. И Джордж начинает закипать под его взглядом. Это было нечто сильное, мощное, движимое ошеломляющей похотью, которую он не может описать словами. Радужка глаз Дрима — призрачный стержень теплого желтого цвета, наконец понимает Джордж. Сверкающие и теплые, темные лужи меда прикрыты роем вкраплений светло-коричневого и серого. Это самые красивые глаза, которые Джордж когда-либо видел. Он бывал здесь раньше. Отдыхал около поля лавандовых кустиков, над которым нет ничего, кроме бесчисленных галактик, свидетель того, как Джордж погибает от рук человека, которого он так жаждет. Он думает, что это странно. Даже зловеще. Шепот ветвистых теней венчает океан нежных фиолетовых цветов, переплетающихся с темной зеленью мха. Запах капель росы стал утешением для Джорджа, по крайней мере, для этой его версии. Этот запах ему до боли знаком, так пахнет Дрим. Так пахнет дом. И каждую ночь он возвращается. Он все это запомнил. Начиная количеством деревьев вокруг и заканчивая созвездиями, разбросанными по одеялу цвета оникса. Он точно может сказать, где находится каждая веснушка на лице Дрима, может описать цвет его волос с закрытыми глазами. Джордж знает, что будет дальше. Он закрывает глаза. — «Пожалуйста» что, Джордж? — нежно шепчет Дрим. Я хочу услышать- — Скажи это, — шепчет блондин, его руки находят фарфоровые щеки Джорджа. Знакомое чувство ожога, и этот ожог никогда не перестает гореть. Но Джордж и не желает ничего другого. — Клэй, — старший осторожно сжимает запястье блондина, рисуя круги на загорелой коже. Это, как обычно, успокаивает его. Дрим всегда его успокаивает. — Поцелуй меня, Клэй, — ему больно. Очень, очень больно. — Пожалуйста, только в этот раз. Его губы горят, и он спрашивает сам себя, не посчитала бы настоящая версия Дрима его жалким из-за его попрошайничества. Но он не может найти в себе силы чтобы думать об этом, не сейчас. Не тогда, когда он может чувствовать дыхание Дрима на своих ресницах. Не тогда, когда он чувствует, как их носы соприкасаются. Не тогда, когда он так близок к тому, чтобы наконец получить то, чего так хочет — не просто хочет, он наконец так близок к тому, чтобы получить то, что ему так сильно нужно. Джордж должен бежать. Он знает это. Джорджа здесь даже быть не должно. Было бы преступлением думать так о своем лучшем друге. Желать, чтобы его поцеловал и взял мужчина, которого он поклялся никогда не любить. Но когда он смотрит в отчаянные желтые глаза, ему становится все равно. Дрим смотрит на него, и Джордж борется с желанием наброситься на блондина и завладеть его губами. Он хочет смешать сладкий вкус чужой кожи со своим собственным, чувствовать каждую трещинку на его губах. Однако, вопреки всем своим желаниям, он не двигается. Он знает, к чему это приведет, если он сделает это. Он уже пробовал это раньше. — Джордж, — боже, того, как его имя слетает с губ Дрима достаточно, чтобы его мысли закрутились по спирали. Его голос дрожит: — Да? — голос звучит так слабо. — Джордж, Джордж, Джордж. Это похоже на молитву. Голос Дрима все превращает в священное писание, молитву, благословленную самим Господом. Джордж сам не знает, чего он хочет. Он не знает, хочет ли того, чтобы Дрим закрыл свой отвратительно великолепный рот и просто поцеловал его, или продолжал шептать его имя, пока звезды над ними не исчезнут. Они не двигались. Руки блондина все еще лежали на щеках Джорджа, а брюнет кладет свои тонкие пальцы на поцелованные солнцем запястья. Он хочет его. — Пожалуйста, подвинься — я… Придвинься ближе, — его голос дрожит. — Я умоляю тебя. — Хотел бы я, малыш, — Дрим словно просит прощения. Джордж понимает его, но никак не может успокоиться. Слово «малыш» звучит в его голове. — Но ты можешь. Что тебя останавливает? — Джорджи, — черт возьми, — я ненастоящий. Джордж хочет кричать. Он хочет вопить и рыдать, хочет, чтобы земля поглотила его целиком. Ему так больно, и единственное лекарство это губы Дрима на его губах, но он просто не хочет его целовать. Это сжигает его изнутри, он ненавидит все это. Он ненавидит Дрима. Он презирает его. Джордж ненавидит его глупое хихиканье и глупый голос. Он ненавидит его банальные светлые волосы и похожие на подсолнухи глаза, которые он даже не может рассмотреть должным образом. Он ненавидит, когда он ведет себя дерзко, и еще больше ненавидит его когда он такой добрый. Он любит Дрима. Он чувствует слишком много, чтобы понять. — Мне плевать, — больно, больно, больно. — Я никогда ни о чем тебя не просил! Просто поцелуй меня, придурок! — кричит он. Через секунду Дрим роняет его на лавандовые цветы, около которых они сидели несколько минут назад. Мозолистые руки находят свое место на алебастровых плечах, прижатых ко мху. Руки Дрима оставляют следы на пути к открытой коже ключиц брюнета. Все, к чему он прикасается, горит. Он никогда раньше не заходил так далеко. Черт возьми, он никогда раньше не заходил так далеко. Джордж чувствует, как цветы и листья лаванды впиваются в кожу его шеи и рук, но это чувство теряется за выбросом адреналина, который дает ему блондин. Чужие руки властно движутся по одетому торсу и возвращаются к его щекам. Одна ладонь блондина ласкает шею Джорджа, а другая лежит на земле. Джордж чувствует, как колено Дрима осторожно оказывается между его ног. Тонкое трение посылает электрические разряды через его тело, встряхивая каждый нерв. Если Дрим и замечает это, он предпочитает молчать. — Это то, чего ты хочешь, малыш? — голос Дрима меняется. Его можно описать как воздушный и легкий, он больше не давит на Джорджа. Тишина. Что может ответить Джордж? Что он так долго ждал этого момента? Что мысль о том, чтобы поцеловать Дрима никогда не покидает стены его измученного разума? Нежный шепот Дрима сбивает Джорджа с мыслей: — Джордж, детка. Скажи, чего ты хочешь? Глубокий вдох. — Мне нужно, чтобы ты поцеловал меня, — выдох. — пожалуйста. — Хорошо, — это все, что ответил Дрим. Джордж бросает взгляд на Дрима, пораженный блеском звезды, но на этот раз правильной. Его улыбка легкая и сказочная, губы слегка приоткрыты, и Джордж может увидеть клыки, которые, он надеется, позже вопьются в его нижнюю губу. Волосы блондина взлохмачены, некоторые пряди выбиваются из общей кучи и смотрят в разные стороны, некоторые вьются за ушами. Дрим прекрасен. Даже с созвездиями веснушек и морщинками на носу, которые появляются, когда он не согласен с чем-то. С густыми ресницами и бровями, которые на несколько оттенков темнее золота его волос. Он идеален. — Ты не знаешь, что ты со мной делаешь, Клэй, — признается он, и его слова витают в воздухе, пробираясь сквозь росистый туман и мох. — У меня есть идея, — он усмехается в ответ, и Джордж тает на месте в миллионный раз за ночь. — Ты тоже делаешь со мной кое-что, Джордж. Надеюсь, ты понимаешь, — добавляет Дрим нежно. — Иногда, — шепчет он. — Я забыл. Расстояние не облегчает задачу. Я переживаю за тебя. Джордж берет его за руку и пропускает волосы Дрима сквозь пальцы. — Я переживаю за тебя, Клэй. Но это, — он показывает пальцем на блондина. — Это того стоит. Даже если утром будет больно. Дрим тихо улыбается в ответ. — Тогда позволь мне наверстать упущенное. Дрим опускается еще ниже, пока их носы не задевают друг друга. Близость заставляет сердце брюнета биться чаще. Его дыхание прерывисто и почти останавливается, когда он чувствует, как ресницы Дрима касаются его лба. Наконец-то это происходит, думает он про себя. Он слишком долго этого ждал. Он здесь, и это происходит, и, черт возьми, такое ощущение, что мир вокруг него взрывается фейерверками. Их лбы сталкиваются, и Джордж дрожит под блондином. Ему так это нужно. Дрим наклоняется, и брюнет клянется всем богам, что видит, как сталкиваются галактики, и лучи света пронзают небо над ними. Нос Дрима наклоняется к его щеке, а его губы касаются губ блондина. Джордж чувствует, как по его венам течет всепоглощающее чувство эйфории. А потом — …ничего. Джордж просыпается опустошенным.