Я любил тебя в четверг

Перезаряжай, выстрели в спину. За то, что я любил тебя лишь наполовину. Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире. Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивый. — Перезаряжай, Три дня дождя

Много лет назад затихшие взрывы и умолкнувшие рыдания с новой силой разразились посреди черного умиротворённого ничего. И так каждую ночь. И Олегу снилось либо безмятежная поглощающая темнота, либо все то, чем она полнилась — боль, страдания, огонь и осколки. Разверзалось. Верещало. Он тонул. И громко хватал ртом воздух при каждом пробуждении от кошмара. Жадно выпивал бутылку воды, которая всегда стояла рядом. И падал обратно в такую чужеродно мягкую постель, но до сих пор пахнущую потом и кровью. Засыпал через несколько часов, чтобы вновь подорваться. Сегодня было иначе. Вздрогнул — и уже смотрит в потолок, на отражающиеся на белом тени самоцветов ночного города. Не помнит, что его разбудило, но машинально гладит рукой пустующее место рядом с собой. Простыня холодная. Думает: Серёжа в своей кровати, в безопасности. Может, снова получится уснуть? Но Олег чувствует чье-то присутствие в комнате. Вспоминает, что это чувство его и разбудило. Какая жалость: не смог уснуть прежде, чем новый приступ не накрыл. Но тут же становится понятно, что не причудилось, что не игра воспалённого разума. Чужое дыхание четко слышно, ни с чем не спутаешь. И шорох где-то в начале комнаты. Олег подскакивает — и сердце замирает. Там: стоит в кривых серебряных лучах, проникающих через открытое окно вместе с почти ледяным ночным воздухом; рыжие пряди спутанные, засаленные. Лицо бледное, губы дрожат, а глаза скрыты челкой. В халате, который не снимал неделями. Серёжа, который столько же ровно не выходил из комнаты; после того, как Олег позволил ему выйти из почти карцера, в котором закрыл его от греха подальше. Совсем лишился рассудка: спасти его. Не случайно обнаружить и пощадить, а целенаправленно искать и спасти. Бояться и ненавидеть, но все же спасти. Закрыть в комнате-тюрьме. Кормить — протягивая поднос с едой через приоткрытую дверь, а затем закрывать её на 10 замков. Из страха. Из ненависти. И любить, так и не произнося ни слова. Позволив ему вернуться в комфортные для него апартаменты, Олег безмолвно сказал, что прощает. Или пытается… или будет ещё пытаться много лет. Но Серёжа как-то не так его понял. Явился к нему среди ночи, отвечал таким же молчанием, что и Олег — когда так нужно было услышать хоть слово. — Серёж..? Взмах цветастого рукава — и рука его, поднятая из тени на голубой свет ночного светила, обнажает свои цели, как зверь белоснежные клыки. В руке пистолет. Олег вздрагивает, но затем замечает, что Серёжа ничего не собирается делать. Он протягивает оружие ему, своему спасителю. Падает на колени, не меняя положение руки. Олег, ошарашенный и настороженный, медленно встаёт, запутывается в одеяле, но движется по направлению к Серёже. — Пожалуйста, прошу тебя… — О чем? — Олег хмурится, отталкивает ногой ком одеяла и становится рядом. Возвышается над дрожащим Серёжей. Думает: снова станет фокусничать, устраивать шоу или дурака гнать. Но: нет! Взгляд пристыженный обращен в пол, стоит покорно, смиренно склоняет голову. Готовый. Но к чему? — Я не смогу. И ты не сможешь. Никогда. — Что не смогу? — Простить... — Подползает вплотную к Олегу и протягивает пистолет уже двумя руками. — У этой задачи только одно решение. Отвратительно внутри становится. Олег кипит ненавистью к этому жалкому созданию. Приполз: просит о смерти, потому что не может жить с виной. И вместе с тем у Олега столько нежности в глазах. Видит в нем, всё ещё видит, того человека, за которого держался всю жизнь. От чувств к которому бежал прочь, на войну. Чтобы оглохнуть, чтобы лишиться сердца, которое так ноет рядом с ним. И вот — уже ненавидит себя. Прямо сейчас, этой ночью, в лунном прожекторе посреди комнаты. Тошнота подступает. Те же самые противоречивые чувства, что разорвали его в тот раз, задолго до злосчастных пуль. Но он снаружи непроницаем. Стоит неподвижно, стоит на своем, не двигает ни одним мускулом. Только смотрит с яростной нежностью на рыжую макушку и чувствует, как мёрзнут ноги на холодном полу. А Серёжины колени — на ковре. — Не могу так больше, не хочу! — кричит шепотом Серёжа и вкладывает пистолет в безвольную руку Олега. — Пожалуйста, прекрати это. Я напоминание о той боли, я и есть та боль. Всегда ею буду. Твои раны не заживут, я знаю. Я не достоин прощения. Прошу… Один выстрел. Я сделал пять... Злится, что Олега тут нет, будто не присутствует. Рука все ещё ведомая, безвольно свисает, бессильно обхватывает пистолет. Серёжа все делает сам: пальцы его кладет на спусковой крючок, поднимает голову, вставляет дуло прямо себе в рот, держит руку Олега на весу за запястье. Ждёт. Лицо — весь сплошной нервный тик, дрожит всем существом. Но вдруг расслабляется, перестает хмурить брови, расправляет плечи. Готовый. Как хочется испепелить его только лишь своим взглядом — чтобы знал всю силу его гнева. До сих пор невозможно забыть то чувство гибели души, захлебнувшейся в луже крови. Олег выжил, но это лишь тело. Думает: интересно, он знает, что болит до сих пор днями и ночами не те пять пуль в стальной его коже? Каждый раз, когда Олег уже готов простить его, заставив себя забыть, просто отпустить… Каждый раз его рыжие пряди колыхаются в таком же движении, как в тот вечер. И Олег уже дальше ничего не видит, кроме жёлтых линз вместо голубых глаз виновато смотрящего на него друга. Остро взъерошенные волосы вместо спутанных прядей и щетины на лице. Тот идеально сидящий костюм киллера вместо старой смятой футболки, пропахшей им. И каждый раз, когда Олег в шаге от прощения — он начинает падать вновь. В бездну отчаянной любви и непрощенной боли. Предательские пули раз за разом впиваются в его тело. Он видит Серёжу, которого был готов простить сегодня в семь, а перед ним — его сумасшедшая личность. И Волков закрывает дверь в его комнату, оставив еду вместо прощения, закрывается в своей комнате, в себе и переживает заново те события. И снова так далеко шагать до станции прощения, так тяжело, так лень. Хочется упиваться черной неизмеримой обидой и едва контролируемым желанием всадить пять пуль-поцелуев в каждую часть его грёбаного тела. И вот теперь, в очередной раз, когда Олег, израненный, ненавистный самому себе, любящий — доковылял до нужной отметки... Когда снова готов был попробовать отпустить прошлое, потому что отпустить Серёжу — невозможно, невообразимо, рыжий явился со своим насмешливым предсмертным танцем. Чтобы Олега снова разрывало от этих чувств. Чтобы его вновь уносило дальше чем прежде от станции прощения, и все сильнее впечатывало в ту лужу крови, в это дикое чувство уничижительной любви, в землю, — ближе к аду. Явился и стоит. Пистолет в рот засунул, касается руки так нежно, но настойчиво. Просит прощение, но просит и убить, чтобы легче. Совершенно не пытается бороться, не хочет, как он, карабкаться из бездны, стирая в кровь руки, ноги, сердце. Вверх, к свету этой странной, безусловной любви, рождающей то самое всепрощение. Пока Олег изнемогая пытается ради них, ради себя, ради этих немытых несколько недель рыжих волос... Пока Олег снова проходит войну ради Серёжи, подрываясь каждый раз на минах своей нездоровой нежности и тоски по нему — пусть тот и сидит в соседней комнате. Пока Олег продолжает бороться, этот решил сдаться вот так вот просто. Умереть от его рук, якобы искупая вину. Душу за душу. Жизнь за жизнь? Но Волков, вот он — живой. Какая же жизнь за жизнь?! Подушечки пальцев его жгут запястья. Сделай, что должен. Что так сильно желает твое разбитое, растоптанное сердце. Останусь жив или нет — неважно. Я дарю тебе свою жизнь и хочу, чтобы ты отомстил и отпустил. Чтобы тебе было легче, Олег… А выживу я или нет — так незначительно. Невообразимо, невозможно жить с таким грузом, как у тебя. Нельзя, чтобы ты страдал всю оставшуюся жизнь в попытках простить непрощаемое. И мне непозволительно верить в великую силу твоей любви, когда я хожу тут целиком, в здравии, без узоров шрамов от твоей руки, без единой попытки искупить. Не побывав на твоём месте, не представляя даже, что вообще ты чувствуешь. Мгновение раздумий — и Олег своей собственной силой обнимает рукою пистолет, сам кладёт палец около спускового крючка. Серёжа опускает дрожащие руки, но поднимает глаза. Смотрит так пронзительно. Отвратительно понимающе и всепрощающе. Готовый. Олег пронзает его яростным взглядом, умоляя все это закончить. Одной только искрой в голубой глубине глаз показать, что готов сражаться, что не собирается вот так позволить Олегу нажать. Скажи только, что готов бороться ради нас. Как борюсь я. Скажи одним мимолётным вздохом, скользни взглядом по распотрошенному сердцу. И стрелять не придётся. Долго, внимательно смотрит, крепко сжимая пистолет в руке. Вдруг поднимает выше, приставляет ко лбу. Смотрит — пытается — отстраненно, но брови изгибаются в болезненной тоске. Старается стереть образ Серёжи, представить, что перед ним, кто угодно, — чтобы легче стрелять. Но зачем ему чужая жизнь? Он ненавидит его, Разумовского, каждую клетку его тела, каждый дюйм. Каждую личность, сколько бы их там ни было. Плевать, это все равно Серёжа был и будет. И он так сильно хочет уничтожить его, стереть; потому так долго держит в руках пистолет. Но знает, что не сможет. До сих пор больно, блять! Но как же он тоскует по нему. Прямо сейчас, будучи в одной с ним комнате. Почти тело к телу, глаза в глаза. И скучает. Хочет содрать всю кожу с него. Разорвать волосы. Вырвать руки, которые дрогнули, но все же сделали те пять выстрелов. Глаза выколоть. И обнять. Крепко сжимать, пока не задохнётся. А потом вернуть ему дыхание и увидеть, как океаны глаз распахнутся — и снова тонуть. Захлёбываться в этой нежности. Предать свою боль и отдаться другому чувству. Забыть те реки собственной крови, но не забыть Серёжу. Это невозможно, невообразимо. Какой смысл? Опускает руку с пистолетом, не сводя глаз с его лица. В свете серебряных лучей мелькает страх, затем мольба, в итоге смирение. Пистолет падает вниз, Серёжа садится. Руки сложены на коленях, сидит покорно, как щенок. Дескать — делай со мной, что хочешь, если не желаешь пистолетом. Рви, кричи, режь, протыкай, — ах, как Олег бы хотел. Как давно мечтал об этом. Стереть его в крошку, в пыль, в месиво, в алую лужу. Но стереть его образ из головы — невозможно, невообразимо. Серёжа помнит. В каждом слове сквозила любовь, в каждой заботливой фразе и взгляде. «Если тебе нужна моя помощь…». «Опять кошмары спать не дают?». На, попей водички. Птицу так бесило. Гаркал, проклинал, сверлил исподлобья. Слабость! Для него это было проклятье. А для Серёжи Олег — спасение, баланс, рассвет. А он для Олега стал мёртвым закатом. И не умеет говорить и не говорил. Только ворчал, прогонял, грубо отмахивался. А сейчас хочет расцеловать каждый миллиметр его тела, лишь бы достучаться. Люблю сказать. А уже так поздно. Так хочется проснуться заново. Забыть все, лишь бы не мучаться от невозможности коснуться Олега. Снова тронуть его дрожащую перед ним, открытую настежь душу. От невозможности сказать спасибо за то, что Волков охраняет его сон. Попросить помощь. Идеи свои предать ради его любви; смелые идеи и те радикальные формы их реализации, что нашептывал Птица. Признаться, что он его единственная слабость. И та сила, которая бы позволила собрать все осколки воедино. Бросается к его ногам, пытается их поцеловать. Олег пятится в каком-то первобытном ужасе, падает на кровать, ударяясь о невысокое ребро спинки поясницей. Подскакивает, пытаясь скорее убрать Серёжу от себя, привести его в чувства. Пытается оттолкнуть от себя его, а тот — давай губами цепляться за руки. И снова к ногам. Олег уже сидит на холодном полу, подогнув их под себя, снова пытается поднять рыжего. — Серый, прекрати! Просто падает лбом у его ног и ревёт, как ребенок. Олег обнял бы, но не хочет приближаться к шрамам своих ошибок с запахом стали и крови. Руки сжаты в кулаки и все ещё припал к полу. Хотя бы не пытается ноги целовать и к пистолету снова не обращает взгляда. Олег слушает внимательно каждый всхлип, каждое неразборчивое слово. Среди них иногда можно расслышать «прости». Иногда. Несколько десятков раз. Ещё немного тишины и счёт пойдет на сотни. Так вот что он там в истерику бормочет... — Бей меня. Режь. Порви. Только, пожалуйста, что-нибудь скажи. Преврати меня в ничто… Я заслужил, я знаю. Почему ты ничего не делаешь… Молчишь и всё. Глазами, руками, словами… — Истошные всхлипы. — Не молчи, Олег! — Нет сил, но кричит. — Ударь. Сожги. Вспори мне живот, я знаю, ты хочешь. Хватит кормить меня… Замори голодом. Изруби на кусочки. Не давай воды. Утопи! — Неслышно уже, голоса почти нет, но кричит. Хрипит. Рыдает. — Моё отмирающее лицо за слоем воды, твои руки на моей шее — тебе понравится, Олег. Только выпусти все это из себя. И когда я буду просто лужей крови и мяса… Тогда, может, тогда тебе будет легче... — Скребёт пальцами по полу, пытаясь сжать руки в кулаки из последних сил. — И я заслужу твоего прощения. — Серый, остановись, — и робко так, ненавидя себя за это, кладет руку ему на макушку. И ненавидит уже за то, что довел Серёжу до такого состояния. Серёжа умолкает. Коснулся его. Спустя столько времени, что они общались только многоразовыми пулями-бумерангами от тела к телу, прорывая органы насквозь и пуская ручьи кровавых слёз, глядя на друг друга… Коснулся. Гладит нежно, аккуратно, словно боится потерять контроль и впиться в скальп волчьими когтями. В глазах вспыхивает то самое серебристое в свете луны сияние. Искра! — буду бороться. Ради тебя и нас. Смогу простить себя, если ты рядом. Обязательно, говорит. Не хочу умирать, честно, не хочу. Серёжино заплаканное лицо уже не бледное, уже не мёртвое, уже не то, которое хочется драть и грызть. Смотрит на него, подняв только голову, но все ещё припав к полу. Олег поднимает его за плечи. Сидят на полу друг напротив друга. — Хочу тебя ненавидеть, но… Хочу никогда не простить… Не думаю, что получится, — Олег слегла улыбается, из глаз тонкие ручьи слёз. Серёжа теряется совершенно: как не сойти с ума. Олег думает: как сохранить рассудок, пока он тут, передо мной. Пока он мой. Губы Серёжи только уродливо сохнут, он облизывает их. А улыбаться нет сил, нет повода, нет права. Сгорбился, сидит перед Олегом. Готовый. И снова не может ни сказать, ни сделать. Ничего из того, что чувствует. Не умеет он! Что? — Ты должен понять: это, — Олег задирает футболку, показывая жгущие до сих пор следы предательства и свидетелей его сумасшествия, — никогда не исчезнет. Серёжа думает: я зацелую. Убери это, спрячь, пожалуйста. Кидается к груди, но Олег отталкивает: нет уж, смотри, смотри на свои грехи. И помни о них, как помню я. Серёжа набирается смелости и с усилием глядит, всматривается, касается подушечками пальцем шрамов. Вздрагивает, когда Олег резко опускает футболку. — Я знаю. Это навсегда. Мне с этим жить, — кивает Серёжа. Руки Олега, грубые — нежно ложаться на лицо с высохшими следами слёз. Серёжа взгляда не может отвести. Его, Олега, приковал к земле. Внутри что-то поднимается, волна грозится накрыть и лишить воздуха. Сережа плавать не умеет, но ради него, ради Волкова, задержит дыхание и будет плыть вверх, к играющему на водной глади солнца, к воздуху. Вдруг где-то там, на поверхности Олегу тоже нечем дышать. Он тогда вопьется в его губы и отдаст весь воздух, что остался. И тот, что не остался, тоже отдаст. А Олег смотрит с любовью и тоской. Все ещё страшно касаться его. Все ещё странно касаться и не желать впиться ногтями в нежную кожу. Тоскует, ещё не смеет обнять его изо всех сил, вдохнуть глубже его запах, больше чем надо, чтобы захлебнуться, чтобы насытиться на годы вперёд. Чтобы больше так неумолимо не скучать, находясь всего на расстоянии комнаты. Чтобы если однажды ещё придётся разлучиться, а между ними — океаны чьей-то, собственной крови… чтобы не припадать к земле и в отчаянном крике не молить слиться с ней, ближе к аду, скорее к смерти, лишь бы не тосковать. Лишь бы не скучать так по-дурацки, ещё чувствуя боль, слыша выстрелы. Олег заметил обрамляющие его лицо грязные рыжие пряди. — Давай мы тебя помоем, Серый, — усмехнулся такой уже знакомый Олег, не восставший из мертвых чужак. Поднял его с пола и, наконец, Серёжа позволил себе припасть к его груди — будь что будет. Пусть тут же убьет на этом месте. Пусть шрамам будет больно. Он соскучился. Он изнемогает. Пусть сердце остановится от невыносимой обиды и черной злости. Но сердце Олега забилось только чаще. Он не обнял в ответ, но легонько прошёлся рукой по спине. — И отрежем твои рыжие космы. Пора что-то новое попробовать. Но Олег совсем не парикмахер… Серёжа улыбнулся своим мыслям прямо в грудь Волкова. — Хорошо, давай отрежем, — горячим дыханием в шею. Руки ниже — на поясницу. И ещё крепче прижимается. И дрожит так болезненно. — Все хорошо, Серый, я рядом. Мертвый рассвет путается в янтарных волосах. Олег так и не посмел заключить его в свои крепкие объятия. Но слабое тело друга приобнял рукой и повел к двери, дальше — в ванную. Смоет горячей водой его вину, отрежет грубо стлевшие сожаления, перекроет поцелуем доступ к болезненным воспоминаниям прошлого. Обнимет потом, когда луна снова засеребрится на глади холодного пола. Серёжа будет опять на ковре коленями. И друг напротив друга будут сидеть опять. Кто-то плакать. Оба — спасаться от кошмаров. Днём тоже будут пытаться... Бежать прочь от ада, разверзающегося в голове. Навстречу друг другу.