love language

Для них двоих ночевки были довольно редкой роскошью, однако в этот день, к их не меренному счастью, лидер торговой гильдии Фэйьюн был слишком занят разборками с недавним налетом на один из складов расхитителями сокровищ, чтобы его волновал голубоволосый экзорцист, бесцеремонно валяющийся мертвым грузом на дорогом шелке в его имениях. Одежда юноши была сплошь покрыта грязью, а из края рта по-детски стекала тонкая нить слюны, — когда дело доходило до его профессии, Чун Юнь, по мнению Син Цю, готов был хоть с обрыва спрыгнуть, лишь бы только выполнить свою работу безупречно, не останавливаясь даже на пять минут для перевода духа. Неудивительно, что для переговоров сил у него теперь не осталось. По их первоначальному плану, сейчас они должны были обсуждать сведения, предоставленные Син Цю иностранным купцом, человеком из далекой Снежной которого Син Цю, возможно, а может, впрочем, и нет, — выдумал. По его словам (гипотетическим, ахем), демон был замечен в горах Аоцзан, а девушка, которой, конечно же, также не существовало и в помине, информировала Син Цю, что столкнулась с похожей по описанию нечистью у местности горы Хулао. И даже несмотря на проваленную миссию, вымотанный вид и сантиметровый слой грязи, прилипший ко всем частям его снаряжения, Чун Юнь, — бесспорный герой нашего времени, — принял приглашение друга обговорить полученные зацепки за поздним ужином в доме юноши. Проблема была в том, что даже до того, как Син Цю успел поднести чайник с горячим чаем к его чашке, Чун Юнь, не съев ни крошки, уже успел вырубиться прямо на наверняка дорогущей скатерти, тихо посапывая от нахождения в гарантированно не самой неудобной позиции, — изнеможение, наконец, взяло свое. Смотря на умиротворенное, но в то же время изрядно уставшее лицо экзорциста, хозяин дома почувствовал легкий укол совести. Каким-то образом, настолько сильное истощение друга прошло мимо его внимания. Возможно, ему не стоило обманом вытаскивать Чун Юня на все эти совместные похождения в бесконечные бог-знает-где'ски. Возможно, он просто был неописуемым идиотом. Боже, когда же я стал таким жадным? Син Цю не нравилось оставаться одному. Когда его отец со старшим братом в спешке покинули гильдию с целью разобраться с налетом на склад, Син Цю без минуты раздумий отправился на поиски одного конкретного светловолосого экзорциста, ища в его компании отвлечение от удушающей атмосферы собственного дома. Даже не смотря на его натянутые отношения с семьей, без их присутствия холодные, темные стены его роскошного, бесконечного, словно богатства гильдии, поместья, давили на второго наследника с непомерной силой. Син Цю не любил просторность. Не любил пробелы и пустые страницы. Чун Юнь, — немногословный, безэмоциональный и, с первого взгляда, холодный, как крио потоки стал его универсальным источником тепла и упокоения. Его спасательным кругом. Син Цю окинул взглядом безвольную тушу друга, думая, что же делать, стоит ли будить, или все же оставить в покое. Он никогда не понимал людей, что отдавали свои предпочтения тяжелым и абсолютно непрактичным двуручным орудиям, и следовательно сама мысль о том, насколько, наверное, тяжело таскать такую махину на себе редко когда пересекала его разум вплоть до того момента пока он не был оставлен один на один с храпящим за его столом юношей, неуверенным в дальнейшем курсе действий. Недолго колеблясь, Син Цю, с шумным выдохом, сделал шаг в сторону спящего экзорциста, мысленно браня себя за такой просчёт. Его вина, ему и разгребать. Если доволочь тело друга до своей комнаты по длинному коридору было просто жоподробительно трудно, то тащить его вверх по лестнице было полным кошмаром. Хрупкому мечнику пришлось сделать пятьдесят остановок и проклясть свой дом на пару с полумертвым грузом еще шестьдесят, чтобы, с горем пополам, дойти до пункта назначения не испустив свой дух где-то по пути. Он облегченно выдохнул, но тут же напрягся вновь, смотря то на Юнь-Юня, то на кровать под ним. Когда до его мозга наконец дошло, что одежда экзорциста, — этого бесстрашного идиота, — была, мягко сказать, не в ее чистейшем состоянии, было уже поздно, ибо его полу-труп успел распластался на его отборных шелковых простынях, пачкая грязью и всем тем, что налипло по дороге дорогую ткань. Зайдя в дом, он даже обувь снять не позаботился. Господи, если бы его отцу выпала возможность запечатлеть подобную картину, Чун Юнь бы уже летел со второго этажа, и если не в ближайшее ущелье, так в городскую свалку уж точно. Син Цю, в свою очередь, изрядно вспотевший и все еще обремененный стыдом, секундой позже только и мог, что пожать плечами, прежде чем бросить свою многострадальческую тушу рядом с гостем, подбирая начатую книгу с прикроватного столика и принимая более удобное для чтения положение. Его отец не вернется до завтрашнего утра, а прислуга никогда не беспокоит его в ночное время, так что у него будет уйма времени заменить покрывала, — никто даже и не заметит. Син Цю открыл книгу, но, спустя всего пару минут, вновь ее закрыл. Несмотря на всю его любовь к чтению, по какой-то непонятной причине, сосредоточиться на аккуратных иероглифах на тонких листах не представлялось возможным, когда под его боком без зазрения совести сопел и изворачивался Чун Юнь, сводя его концентрацию к нулю. Нормальному человеку бы стоило разозлиться, — особенно, нормальному человеку статуса Син Цю, однако все, что тот мог сделать в свою очередь, это неконтролируемо лыбиться в обожании, а когда объект его умиления мягко уткнулся носом в изгиб его плеча, то и вовсе схватить микроинфаркт, задыхаясь воздухом. С тех самых пор, как он научился держать в руках книгу, Син Цю успел перечитать все возможные виды литератур, однако никакое количество романтических историй не могло приготовить его к сокрушающего осознанию того, что влюбится он, в итоге, не в прекрасную, хрупкую главную героиню, а в лучшего друга, который под эту характеристику подходит ну не очень. Возможно, если бы романтические уроки от вымышленных персонажей новелл действительно работали, ему и вовсе не пришлось бы врать, чтобы вытянуть еще хоть одну минуту совместного времяпровождения с Чун Юнем. Истории были такими же фальшивыми, что демоны, которых они искали еще сегодня вечером. Находясь глубоко у себя в голове, Син Цю пропустил момент, когда его дрожащая рука машинально легла на голову экзорциста, медленно перебирая мягкие пряди, не замечая собственных действий вплоть до того момента, пока со стороны спящего не послышался тихий, довольный выдох. Звук наконец выбил мечника из этого непонятного транса, и тот отдернул руку, чуть ли не ошпарившись, как будто его поймали с поличным за сценой преступления, но в ответ на его испуг Чун Юнь лишь тихо пробормотал в его шею. — Мм, стой, продолжай, это приятно, — голос экзорциста, что был значительно глубже и полный этой сонной хрипотцы, пустил горячее дыхание на его чувствительную кожу, и даже несмотря на тот факт, что фраза была весьма немногословной, Син Цю был абсолютно обескуражен, слыша собственное оглушающее биение сердца и чувствуя, как волны жара собираются в животе. До этого светловолосого дьявола вообще доходило, что он сейчас творит? Как, вашу ж мать, должен был Син Цю оставаться спокоен, когда у него под боком жмётся весь такой тёплый и сонный Юнь-Юнь, хрипящий своим неожиданно низким голосом какие-то просьбы ему под ухо? Так и не дождавшись реакции, Чун Юнь едва поднимает голову с кровати, смотря паникующему Син Цю прямо в широко раскрытые глаза с неприкрытым недовольством. — А я же ведь почти, наконец, уснул, — пробормотал он удручённо, придавая своему лицу то самое обиженное выражение, которое обычно вызывало волну умиления, однако в этот раз, к счастью, впервые за этот вечер работающий мозг Син Цю с бешено крутящимися шестернями не дал ему отвлечься на до боли очаровательную мордашку объекта его воздыханий, тут же цепляясь за сказанное. — Стоп, в каком смысле почти? Смотря на довольную хитрую улыбку светловолосого, юный наследник не может поверить собственным ушам. — Ты, черт возьми, прикидывался все это время! — он отпихивает от себя друга, принимая его заливистый смех как положительный ответ. Давясь смешками, Чун Юнь отмечает, что всегда находил гневного Син Цю милым, с тонкими изящными бровями сведёнными к переносице и большими, янтарными глазами наполненными сдержанной злостью. — А ты не прекращал пялиться на меня, — он дразнит, морально готовя себя к необъятной ярости друга, и только смеётся сильнее, когда взгляд его драгоценного Син Цю переменяется с просто возмущённого на фирменное «я сейчас тебя зарежу». Пребывая в неописуемом смущении и от неспособности спрятать собственные горящие щеки, Син Цю не придумывает ничего лучше, чем выдернуть подушку из под провинившегося и начать беспощадные избиения. Без остановки. Без сострадания. Между льющимися ручьём атаками и собственным неконтролируемым хохотом, Чун Юнь предпринимает тщетные попытки извиниться. — Син Цю… — шмак. — Погоди… — шмак. — Ты сейчас меня убьешь! — Дошло наконец, умник! Чун Юнь дергается. Иногда Син Цю забывает, насколько силён его друг, и что несмотря на его мягкие щёчки и детские черты, это хрупкое, милое создание таскало на себе огромный и тяжеленный двуручный меч, и потому даже не сразу понял, что произошло, когда тот быстро поменял их позиции, выбивая из рук потенциальное орудие убийства и прижимая мечника к кровати за бледные запястья, вырывая тонкий позорный вздох удивления с его губ. Черт, это очень близко. Чун Юнь был настолько близко, что Син Цю мог с легкостью пересчитать все его ресницы, мог почувствовать, как чужая светлая челка щекочет его лоб и, что хуже всего, мог вновь почувствовать его неожиданно горячее дыхание, пока тот продолжал смеяться, находясь в считанных сантиметрах от его, — Син Цю, — лица. Син Цю сбился со счета разов, когда Чун Юнь заставлял его дыхание сбиться, а мозг пройти через семь разных коротких замыканий одновременно за один единственный вечер. Иногда, способность этого идиотского крио экзорциста превращать его в несуразную краснеющую лужицу выбивала из колеи, заставляя вечерами заполнять бесчисленные журналы позорными поэмами о лучшем друге, — лучшем друге с глазами, сияющими ярче, чем ядра кристальных бабочек и улыбкой, стоящей дороже двадцати штабной торговой гильдии, — в попытке вылить накопившееся хоть куда-нибудь. За столько исписанных страниц, Син Цю был уверен, что единственная черта Чун Юня, что ни разу ещё не была воспета в этих реках унижения, — это его губы. Ему казалось, что как только он попробует занести перо над пергаментом с целью их описания, то в голову нахлынут мысли о том, как эти самые губы закрываются вокруг мороженного, как его юркий язык временами проскальзывает наружу и о том, как он, бывает, мычит, наслаждаясь вкусом холодного угощения, — и тогда он точно умрет. Иногда он не мог остановить шаловливую мысль о том, как бы ощущались губы экзорциста на его собственных. Будут ли они такими же мятными, как эти чертовы замороженные леденцы? Будут ли они теплыми, как его дыхание или холодными, как зачарованная сталь лезвия его ме… — Ты опять это делаешь, — спокойный голос Чун Юня прерывает беспорядочный поток мыслей. На его губах играет легкая, озорная улыбка и Син Цю, в растерянности, открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба, не зная, как воспринять слова друга. — Д-делаю что? — он выдавливает из себя, пытаясь звучать как можно более невозмутимо. Чун Юнь упирается лбом в его собственный, слегка ослабляет хватку на его тонких запястьях. — Пялишься на меня. Ну, точнее, на мои губы. Син Цю кажется, что его красное лицо сейчас по-настоящему загорится, расплавит его мозг и тот вытечет тонкой, жидкой струйкой из его ушей. Чун Юнь не прерывает зрительный контакт, смотря на него с прежним озорством, хотя мечнику кажется, что где-то в их холодной глубине он может разглядеть искорки нового, необычного тепла. Он смотрит на него с такой нежностью, Син Цю уверен что уже читал где-то о чем-то подобном. Это то, как описываются романтические сцены протагонистов в слащавых, может не таких уж и выдуманных новеллах. Он не уверен, да и не озабочен тем, кто из них первым подался вперёд, потому что святые архонты, они же целуются и это ощущается чертовски хорошо, лучше, чем то, что описывается в любой подростковой истории. Чун Юнь целуется в манере ему вполне свойственной, — пусть и немного неловко сначала, но с разгорающейся с каждой последующей секундой холодной уверенностью. Син Цю интересно, где это его друг научился так страстно целоваться, потому что еще до того, как он успевает понять, что вообще, мать вашу, происходит, Чун Юнь уже проводит языком по его губам, запрашивая разрешение на вход. Не успев подавить вырвавшийся судорожный всхлип, Син Цю слышит низкий хриплый рык со стороны нависающего над ним юноши, обвивая свои наконец освобождённые руки вокруг его шеи и зарывая пальцы в мягкие локоны, слабо дергая в сторону. На секунду, Чун Юнь отстраняется. — Это потрясающе приятное ощущение, Син Цю, — он наклоняет свою голову вбок, потираясь щекой о хрупкую ладонь, отстраняясь чтобы оставить невесомый поцелуй и возвращаясь назад. — Что именно, поцелуй или игра с волосами? — спрашивает лежащий под ним обескураженный происходящим Син Цю, смотрящий снизу вверх медовыми глазами, подернутыми легкой дымкой удовольствия. Чун Юнь мычит в притворной задумчивости, стараясь не выдавать себя. — Игра с волосами. — Что насчёт поцелуя? — Син Цю явно нервничает, но говноедская улыбка, несмотря на все попытки экзорциста, выдаёт того в три секунды. — Мм, ну, терпимо… Тебе бы последить за своим дыханием. Молодой наследник спихивает с себя Чун Юня с силой, которой мог бы позавидовать любой двуручник и вновь тянется за излюбленной подушкой-убийцей. С его коронными, яростно-красными щеками, часто наблюдаемыми на его лице в окружении отбитого светловолосого, Син Цю активно выбивал из друга своей бедной подушкой всю дурь с такой же страстью, с которой целовал его же всего секундами ранее, пропуская мимо ушей мольбы и пощаде и звонкий смех. — Син Цю… — шмак. — Я просто пошу… — шмак. — Син Ц..! Спустя еще некоторое время жестоких избиений, мечник, наконец, успокаивается, опуская свою уже явно непригодную для сна подушку, и одаривая идиота под ним свирепым взглядом напоследок, для экстренной меры. Чун Юнь не медлит с извинениями, тут же вновь заключая Син Цю в своих руках и нарочно, по-комичному громко оставляя мокрые поцелуи по всему периметру алого лица, игнорируя все угрозы месячным абонементом на промывку желудка после ядренных заоблачных перцов, горящими путевками прямиком на дно озера Лухуа и банальные попытки отпихнуть. Син Цю успокаивается только тогда, когда Чун Юнь вновь нависает над ним, опаляя его губы своим дурацким, чертовски горячим дыханием, легко, но счастливо улыбаясь. Он опять собирается его поцеловать? Темные брови Син Цю, — главное орудие определения состояния юноши для Чунь Юня, в зависимости от того, насколько глубоко пролегала морщина между ними, — сгладились почти моментально, стоило ему потянуть его нижнюю губу зубами. Через ничтожные миллиметры между ними, Чун Юнь мог чувствовать ходящее ходуном сердце темноволосого, шире улыбаясь про себя. Как бы его друг не отнекивался, заставить его сердце трепетать было легко, — особенно легко, если знать, куда и как надавить. — Если ты закончил с угрозами, — экзорцист начинает, убирая челку с лица друга. — Поцелуй был… потрясающим. Стой, нет. Дай мне более «поэтичное» и «изысканное» слово для такого случая. У Чун Юня нашлась бы тысяча и одно слово, какими бы он мог описать чувства, которые побуждал в нем Син Цю, однако упустить возможность поддеть напыженную манеру речи его книжного червя было бы страшным преступлением. Все-таки, это был не первый раз, когда Чун Юнь бросал игривый дерзящий комментарий по этому поводу в сторону вечно сдержанного и интеллигентного на публике Син Цю, и потому, несмотря на явную провокацию, скрытую в голосе Чун Юня, мечник не смог сдержать довольного смешка, услышав вопрос. Он изображает задумчивость, испуская мелодичный хмык, пока на его губах играет легкая усмешка, а Чун Юнь засматривается. Он уделяет долгий момент, чтобы, наконец, вобрать в себя факт того, насколько возмутительно прекрасно выглядит его лучший друг, особенно с этим завороженным блеском в его ехидном взгляде. Того, как чертовски идеально его синие волосы, обрамляющие его аристократически бледное лицо, подчеркивают его изящные, умопомрачительные брови. Того, как его фарфоровую кожу окрашивал наконец успокоившийся, розоватый румянец. Румянец, вызванный им. На секунду, Чун Юнь всерьёз задумывается о посвящении неземной красоте юного наследника собственносозданной поэмы, но тут же пересекает идею на корню. Уж что-что, а вот поэмы точно были вещью Син Цю. Писал ли сам Син Цю о нем? Чун Юнь представляет, как мечник разворачивает свежий пергамент, занося чернильное перо над девственно-белой поверхностью, задумчиво кусая самый кончик и заполняя бумагу описаниями экзорциста. Сама мысль заставляет его сердце взволнованно пропустить удар. Господи, когда это он успел стать таким романтиком. — Великолепный? Восхитительный? Сказочный? — предлагает Син Цю, вырывая его из раздумий, склонив голову к плечу, на что Чун Юнь тихо кивает, пока его взгляд путешествует все ниже, а ладони мягко ложатся на щеки темноволосого. Син Цю всегда знал, что его друг больше и сильнее него самого, однако вот так, с его лицом в руках Чун Юня, он никогда не ощущал себя меньше и беззащитнее. Его сердце в который раз участило свой ход, когда большой палец экзорциста прошёлся по его губе, и все, что он мог делать, это с предвкушающим волнением наблюдать, как живой, тёплый и игривый блеск в который раз возвращался в родные, не такие уж и ледяные глаза. Чун Юнь подался вперёд, сплетая их губы в очередном поцелуе, — намного более сладком и нежном, прерванным несколько раз глупыми смешками и широкими улыбками обоих, и когда они наконец разъединяются, Чун Юнь спешит догнать губы Син Цю еще раз, и ещё, пока наконец не опирается своим лбом об его, переполняемый счастьем и вселенским умиротворением. — Великолепный, восхитительный, сказочный, — он тихо повторяет, одаривая губы его дорогого Син Цю поцелуем еще раз, прежде чем с любовью заглянуть в глаза напротив. Син Цю выглядит волшебно, и Чун Юнь не может сдержать лукавой улыбки, убирая спавшую на лицо темную прядь. — Я, вообще, о своём сегодняшнем леденце, но поцелуй тоже ничего. Под счастливый смех Чун Юня, не такой уж и злой мечник заносит родную подушку над головой своего идиота.