Тайны

«Вы ненавидите меня — до плача, И мне от этого смешно.»

Канцлер Ги — Вы ненавидите меня так страстно.

Они не друзья.

Гермионе приходится повторять это каждый раз, когда она видит его в большом зале. Впрочем, Малфою плевать. Он не сводит с неё глаз потому что знает. Малфой знает почему отличница Грейнджер опоздала на ужин, знает, почему её шея и щеки красные. Но самое главное — он знает, почему она так отчаянно пытается не смотреть на слизеринский стол.

Стол отбросов.

Прошедшая война оставила слишком много шрамов и этот был лишь одним из них. Слизерин презирали. Малфой невесело усмехнулся: возможно, Грейнджер теперь единственный человек во всем чертовом Хогвартсе, способный общаться с ним, хоть и тайно. Какая же ирония. Впрочем, верно, друзьями они точно не были. Друзья не ненавидят друг друга. Её же ненависть клокочет по венам, вызывая неконтролируемые выбросы магии. Это ненормально, они оба это знают. Но когда его пальцы смыкаются вокруг её шеи, всё становится неважным. Гермиону тошнит от запаха табака, она отбирала у Рона сигареты и отчитывала за это половину Хогвартса. Но девушка точно знает, что рукава его пальто пропахли дымом столь сильно, что бороться с этим не имеет никакого смысла. Драко никогда не признается ей, какой восторг это приносит. Ощущать её ненависть на языке. Препираться с ней в коридорах так, словно всё остается по прежнему, искать её взгляд в большом зале, чтобы вывести из себя. Их взаимная неприязнь оказалась потрясающим топливом.

Но когда его губы касаются её, они не враги.

Её всегда много. Слишком эмоциональная, слишком громкая, слишком правильная. Малфой каждый раз сухо смеется: — Бедный Поттер, наверняка у него с первого курса ночные кошмары с твоими нравоучениями. Грейнджер по обыкновению фыркает: разговоры в этом заброшенном кабинете с ним вошли в привычку. На самом деле слишком многое уже превратилось в обыденность. Были дни, когда вместо споров они оба предпочитали тишину. В такие вечера Гермиона присаживалась у камина с какой-нибудь книгой и игнорировала присутствие Малфоя как таковое. Он не спрашивал, почему она оставалась здесь, а не возвращалась в гостиную факультета или библиотеку. По неизвестным самому причинам он не возражал. Совместная подготовка к ЖАБА стала чем-то само собой разумеющимся. — Если твоя ладья сдвинется, тебе придется пожертвовать конем, — Гермиона задумчиво грызла губу, чем ужасно его бесила. Неужели нельзя вести себя чуть более собранно? Драко с трудом отвел взгляд от её растерзанных, красных губ. — Взамен, я получу даму. Достаточно справедливо. Его перстни блестят в свете наколдованного огня, когда он задумчиво взмахивает кистью. Демонстративность у него в крови. Играть с ним было даже приятнее чем спорить. — Ты паршивый игрок, если готов отдать столь сильную фигуру. Вот оно. Искры зарождаются где-то в глубине глаз, когда она яростно вскидывает к нему голову. Малфой проклинает свое сердце, которое болью отдается в ребрах. Потрясающе. Девушка хмурится, когда Малфой наклоняется к её лицу: — Ты паршивая лгунья, Грейнджер. Холодные перстни обжигают нежную кожу шеи. Два хода и он усмехается ей в волосы, поправляя вихри кудрей на лбу. — Пат*. Играть на её эмоциях слаще меда. Иногда они оба даже не помнили с чего начинались их прения. Да и какая разница? Какая разница, если желание вцепиться в её губы настолько сильное, что приходится сжимать кисти до боли. Грейнджер не только знает куда бить, она также мастерски владеет своей палочкой, но когда она встречает потасканного Рона в гостиной, ей хватает минуты, чтобы рвануть в западное крыло ко всеми позабытому кабинету. К нему. Кровь на бледной коже смотрится слишком гротескно, слишком кошмарно. В этот момент она понимает, что война в этих стенах закончилась не для всех. — Мер-р-рлина ради, проваливай. Малфой хрипит, откидываясь на трансфигурированном диванчике. Манжетой он вытирает непрекращающуюся кровь. И ей бы радоваться, триумфировать, но по венам неожиданно разливается ужас. Он дурак, если думает, что героиня войны отступится. Гермиона решительна, когда её палочка касается его переносицы. — Не похоже на то, что ты сопротивлялся. Его хриплый смех глухо разносится по кабинету. О, честная-добрая Грейнджер. Неужели думала, что всё так просто? — Скажем так, это был дежурный интерес, — серые глаза напротив хитро сощурились. — Как далеко Уизел сможет дойти. Что и требовалось ожидать, кишка тонка. Ноющая боль притупилась, когда девичья ладошка легла ему на грудь, прямо к солнечному сплетению. — Ты должен бороться. Он бы засмеялся, только вот в глазах её плескалось что-то странное, ещё неизведанное. Тревога? — Я никому ничего не должен, Гермиона, осторожнее в выражениях, — его глаза опасно сузились. Предупреждение.

Ладонь надавила ему на грудь, вырывая хриплый выдох.

— Мне. Ты должен мне. — Неужели ты волнуешься, Грейнджер? Что это? Боишься за меня? Давление на ребра пропало ежемоментно. Девушка отшатнулась, растерянно разглядывая довольное лицо напротив. Малфой умиротворенно закрыл глаза. — Боюсь, что только я имею право ненавидеть тебя. Запах цитрусов вновь наполнил легкие, когда она затянула галстук на его шее. — Caesarem decet stantem mori. Её шепот показался галлюцинацией. Может, его и правда серьезно приложили головой о камень, потому что когда Драко открыл глаза кабинет был пуст. Цитрусы горчили на языке. Она была идиоткой, если думала, что для него это что-то значит. Цезарю подобает умереть стоя, как же. Малфой улыбнулся в пустоту: — Hodie Caesar, cras nihil*.

Сегодня Цезарь, завтра — прах.

Эту истину он понял слишком поздно. Что же, война открыла ему глаза. А Грейнджер всё же паршивая лгунья. Занятно, как же занятно.

«Вы ненавидите меня так страстно,

В полшаге стоя от любви»

Канцлер Ги — Вы ненавидите меня так страстно.