Подбрось монетку (Coin Toss)

      Тебя закрыли в стальной комнате, которую, по словам Комиссии Героев, не стоило воспринимать как камеру предварительного заключения. Но ты-то точно знала, что это была именно камера предварительного заключения.       Все-таки твой разум не стал работать медленнее, когда ты сюда попала.       Ты билась за свою историю, которую можно было рассказать — за крупицы лжи, которые можно было бы сшить воедино.       Ястреб не был предателем. Точнее, не был предателем героев. Но он был предателем злодеев. Хоть ты и понимала, что это было во благо, что-то тебя все равно гложило. Комиссия Героев не считала злодеев за людей, и ты чувствовала себя странно, как будто ты была защитницей лиги отверженных, которую возглавлял Томура, хотя ты знала, что тебе не стоило их защищать.       Но они были молоды, у них были чувства, мысли, жизнь и прошлое.       Никто никогда не оплакивает нас.       «Да, никто этого не делает», подумала ты, сдерживая выступившие на глазах горькие слезы. Комиссия не утруждала себя попытками увидеть общую картину, она не утруждала себя попытками понять, почему число злодеев только росло.       Никто не мог смириться с мыслью, что, возможно, это их драгоценная геройская система порождала злодеев.       Или, может быть, они могли с этим смириться, но им просто было все равно.       Ведь им нужны были герои — для чартов, денег и власти. Поэтому им нужны были и злодеи. Бесконечный цикл, бесконечное вращение на этой карусели. От одной только мысли об этом тебя начало мутить.       Ты смотрела на Томуру Шигараки и не видела в нем самого опасного из разыскиваемых в стране преступников. Ты видела двадцатилетнюю пешку, фишку из более крупной игры. Ты видела такого же страдающего и отчаявшегося человека, каким была и ты сама.       Ты видела, как кто-то подбросил монетку.       (Ты видела человека, в которого ты была влюблена…)       Шота бесшумно вошел, и в тот момент, когда ты его увидела, ты с трудом сдержалась от рыданий. У тебя задрожали губы.       Он подошел к тебе медленно и хладнокровно. Когда он оказался совсем близко, его глаза показались тебе мертвенно-бледными. Они изучали твое лицо так, будто в нем можно было найти всю ту ложь, которую ты хранила глубоко внутри себя. Ты чувствовала, что она наконец расцвела, проросла из твоего тела, проникла в твои легкие и в горло, чтобы тебя задушить.       — Скажи мне наконец правду, — сказал Шота резким и ледяным тоном; теперь он говорил так, словно обращался к преступнице. — Немедленно.       Ты судорожно втянула в себя воздух, стараясь не вздрагивать, когда он наклонился через металлический стол и зарычал:       — И если ты все же предательница, то хотя бы имей совесть рассказать мне об этом сейчас, пока сюда не пришли остальные и не допросили нас обоих.       Твои ресницы поймали выступившие из глаз слезы.       Несмотря на пульсацию в голове, ты поняла, что ты подвергла Шоту опасности, хотя ты никогда этого не хотела.       — Я не предательница, — выкрикнула ты. Твой голос звучал тихо, чуть громче шепота, но все еще твердо.       — Нет?       Шота замолчал. Ты видела всю боль в его глазах. Он чувствовал себя преданным, на очень глубоком уровне, и ты не могла винить его.       — Ястреб рассказал мне кое-что другое. Рассказал, что ты работала с Шигараки.       Ты яростно потерла щеку, пытаясь сдержать слезы, и быстро покачала головой:       — Нет…       — Что случилось потом? — сорвался Шота, и сквозь пелену слез ты заметила, как заблестели его глаза.       — Я не рассказала тебе всего, когда говорила, что Шигараки меня преследует, — ответила ты, приготовив новую ложь еще в тот момент, когда Ястреб привел тебя к дверям Комиссии Героев. Ты рассказала им историю, которую они хотели от тебя услышать. Не ту, в которой ты влюбилась, а ту, в которой ты подвергала себя опасности ради них. Ты осторожно посмотрела на него сквозь влажные ресницы. — Я… я втерлась к нему в доверие, потому что он во мне заинтересовался.       Шота замер, сидел очень, очень тихо. Ты могла увидеть только то, как поднималась и опускалась его грудь, когда он медленно шел по пути, по которому ты его вела.       — И я подумала, что он рассказал бы мне о своих планах, и я смогла бы помочь…       — Нет, — с недоверием сказал Шота, когда все детали начали соединяться друг с другом, и отодвинулся от тебя. — Только не говори мне, что ты…       Ты слегка наклонилась в его сторону, и твои руки естественным образом поднялись к столу, как будто ты пыталась к нему потянуться.       — Я хотела доказать, что я могу это сделать, — выдавила из себя ты, и твой голос начал срываться. — Я хотела доказать, что могу работать под прикрытием, как ты и хотел — как они хотели!       — О чем ты только думала? — прошипел в ответ Шота.       — Ты бы никогда не позволил мне в это ввязаться! — огрызнулась ты, и твои слова оказались чистой правдой, потому что на мгновение он отвел от тебя взгляд. — Я… я увидела такую возможность и поэтому попыталась ею воспользоваться… Я ведь идеально подходила для этого дела. Ведь Шигараки заинтересовался мной. Тем более, я когда-то была воровкой. Я отлично подходила на эту роль.       Когда ты договорила, ты наконец поняла, насколько правдиво звучали твои слова. Удивительно, насколько ты была близка к тому, чтобы поступить именно таким образом и присоединиться к Шигараки. Очень близка. Но ты ничего не предприняла, и твоя монета сделала дополнительное вращение в воздухе. И почему ты ничего не предприняла? Почему сейчас ты была не с Томурой? Почему ты была не там, куда ты удачнее всего вписывалась? Почему ты была там, где геройское общество хотело тебя видеть?       — Я не предательница, — плакала ты, и слезы свободно текли по твоим щекам; тебе казалось, что ты пыталась убедить саму себя так же старательно, как и Шоту. — Честно, я не предательница… Я не могла поступить так с тобой. И-или Шинсо. Или Эри…       Это была та самая причина. Правда, из-за которой скрывалась ложь. Ты посмотрела на Шоту, сидящего напротив тебя: его лицо было непроницаемым, брови нахмуренными, а зубы сжатыми. Но когда он тебя слушал, его глаза блестели, блестели от непролитых слез. Человек, который дал тебе все, который заботился о тебе с того самого момента, когда он нашел тебя, возможно, был единственной причиной, по которой твоя монета перевернулась в пользу героев. И все потому, что он сделал для тебя больше, чем от него требовалось, потому что он просто увидел, что кто-то тоже был несчастным — а ты делала то же самое для Томуры.       Поверь мне, молила ты, поверь мне.       Наступило долгое молчание, и ты могла только сидеть и прерывисто дышать.       Наконец, Шота спросил:       — Ты что-нибудь о нем узнала? Или о Лиге злодеев?       Ты тяжело выдохнула от облегчения, твои плечи наконец опустились. Ты сползла вниз, вся измученная, и свернулась в клубок.       Ты опустила голову, а затем медленно ею покачала:       — Нет, — шмыгнула ты и вытерла мокрый нос. — Он мне ничего не сказал. Он мне не доверял.       Шота взволнованно посмотрел на тебя.       — Так вот почему ты так часто с ним сталкивалась. Вот почему ты была там, с Тогой Химико, когда… — Шота замолчал, когда увидел, как ты затряслась, как задрожали твои губы после упоминания о том инциденте. Но в конце концов он собрал все кусочки мозаики воедино. По крайней мере, те кусочки, которые ты ему предоставила.       Ты кивнула, и непослушные слезы быстро стекли вниз по твоему лицу и капнули с подбородка на пол:       — Прости, что я тебе солгала, — добавила ты. — Я ненавижу так делать, я ненавижу тебе лгать.       Это была правда.       Шота бросил на тебя суровый взгляд:       — Не нужно было так поступать. Это было опасно и безответственно. А теперь посмотри, что ты наделала…       Твой живот сжался в тугой узел.       — Я думала, что у меня получится, что я справлюсь, — ты тяжело задышала, и это была вторая правда, которая была разбрызгана по всей твоей лжи.       Но ты поступила так ужасно неправильно…       Как только Шота снова открыл рот, дверь распахнулась, и в комнату медленным шагом вошел мужчина в костюме. Его взгляд был холоден, когда он перевел его на тебя и Шоту. Ты знала, что вы ещё не закончили разговор, ты была уверена, что он хотел знать больше. Но теперь его внимание переключилось на что-то другое, что-то, из-за чего он продолжал сидеть здесь.       Мужчина сказал, что, поскольку Шота был таким выдающимся героем и достойным учителем, они любезно позволят ему все объяснить.       А потом ты смотрела на то, как Шота лгал, лгал и лгал ради тебя.       Он сказал, что это была его идея — позволить тебе втереться в доверие к Шигараки. И что он контролировал каждый шаг твоего пути. Он сказал, что он обошел разговор с комитетом в Комиссии героев, потому что это заняло бы слишком много времени. Он сказал, что им нужно было действовать быстро и последовательно.       Шота принял на себя основной удар, спас тебя от гораздо больших неприятностей. Он был героем, которому доверяли. А ты в глазах Комиссии героев была только бывшей воровкой со слишком сильной причудой. Тебе бы они не поверили, и, честно говоря, если бы они копнули глубже, если бы они выведали больше, правда могла бы просочиться сквозь тебя и открыться, словно рана.       Но Шота защитил тебя, как всегда. Ты этого не заслуживала, и ты чувствовала, как твое сердце разрывалось на части.       Ты знала, что после всего случившегося ты не сможешь вернуться к Томуре.       Ты смотрела на то, как Шота лгал ради тебя, отвечал за тебя, вытаскивал тебя из могилы, которую ты сама же себе и вырыла. Шота спасал тебя уже во второй раз за твою жизнь. Ты пыталась сдержать еще больший поток слез, пыталась удержаться от того, чтобы броситься на него, чтобы прижаться к нему.       Наконец мужчина спросил:       — Значит, ты что-то узнала? Про Шигараки Томуру?       Он любит кислые конфеты. У него проблемы со сном. Он пьет слишком много энергетиков. У него есть шрам в уголке губы. У него есть родинка на подбородке. Ему отчаянно нужна была любовь. Он впустил котенка в свою квартиру, чтобы тот спал на солнце. Он старался заботиться о Лиге в меру своих возможностей — он заботился о них больше, чем он готов был признать. Он не был бессердечным. Его руки были холодными, но они искали и хотели того, чего у него никогда не могло быть.       Твои глаза наполнились слезами, но ты сделала медленный, успокаивающий вдох. Им не нужны были такие детали — человеческие, грязные. Вовсе нет. Они хотели знать только то, каким он был злым и каким дьявольским будет его следующий план. Но ты ничего этого не знала. Ты знала только то что, когда ты засыпала ночью, он обнимал тебя так, словно никогда не хотел отпускать.       Значит, ты не солгала, когда сказала:       — Я ничего не знаю о Шигараки Томуре.       Только то, что он хотел быть героем, когда был ребенком.

***

      Следующие дни были худшими для вас с Шотой.       Он больше тебе не доверял, а ты не могла этому противостоять. Тебе нечего было ему сказать, и это было даже хуже, чем если бы ты попыталась с ним поругаться.       Тебя бы никто не защитил, особенно если бы Шота узнал хотя бы половину правды. Он почти совсем не разговаривал с тобой на протяжении нескольких дней.       Расстояние между вами стало еще больше.       Шота не пытался тебя утешить, он не стал тебя обнимать, когда ты снова начала плакать. Он не говорил тебе тихих успокаивающих слов и не прикасался рукой к твоей щеке.       Часть его доверия была разрушена, так основательно, что вместо нее остался лишь зазубренный край, который, казалось, никогда уже не будет сглажен.       (И в каком-то смысле это было так — в ваших отношениях с Шотой произошел глубокий сдвиг, они изменились и покрылись шрамами. Они никогда не вернутся к тому состоянию, в котором они были раньше, когда твоя жизнь была очень простой и он был единственным, кого ты знала)       Он никогда не говорил: «Я тебя прощаю. Со временем я снова буду тебе доверять».       Но он снова приготовил тебе ужин, и ты снова сидела рядом с ним, плечом к плечу, за его обеденным столом. С внушающей и одинокой дистанцией между вашими сердцами.       Ничто уже никогда не будет прежним.       Ты задумалась о бегстве — от Шоты, от Томуры, от всего произошедшего. Это был бы самый простой вариант, ведь в таком случае тебе больше никогда не пришлось бы смотреть кому-то из них в глаза.       Но Комиссия героев смотрела на Эри точно так же, как она смотрела на тебя, когда обнаружилось, что ты можешь уничтожать Причуды, и ты не могла смириться с мыслью о том, чтобы оставить ее одну.       (Томура был прав во многих отношениях. И когда на горизонте начнется война и Комиссия Героев будет использовать тебя в качестве оружия, ты снова о нем вспомнишь.       «Я все объясню тебе, если хочешь», — сказал он тебе однажды. И он объяснил.       Ты возненавидела систему и ее бесконечный цикл. Прометея, прикованного к скале, потребность в присутствии злодеев для того, чтобы создавать героев, и в присутствии героев, чтобы создавать злодеев. Бесконечные тела и использованные и отброшенные человеческие жизни во имя великого блага. Тебе хотелось уничтожить эту систему.       Но было и нечто большее, чем просто разрушение. Что хорошего в развалинах, разрушениях и смерти?)       Ты осталась, чтобы сделать все, что в твоих силах, чтобы защитить ребенка с красными глазами, серебристыми волосами и Причудой, слишком сильной для ее собственного тела.       И ты подумала, что, может быть, если ты останешься с ней, это компенсирует то, что ты оставила Томуру.

***

      Ты пошла к Томуре в последний раз, прошла все расстояние до его квартиры, засунув руки в карманы. Это был хорошо знакомый тебе путь. Тротуар был мокрым от дождя, и на улице было холодно. Ты не знала, что ты ему скажешь, но тебе было интересно, как он отреагирует. На мгновение тебе стало страшно, вдруг он набросится на тебя? На мгновение тебе стало интересно, попытается ли он тебя убить?       Но в глубине души ты знала, что он бы этого не сделал. Не сделает.       И теперь ты не будешь притворяться, что боишься его. Ты не будешь разыгрывать перед ним невинного героя.

***

      В тот момент, когда Томура увидел тебя, он сразу понял, что что-то изменилось. Твои эмоции читались у тебя на лице, и в тот момент твой взгляд внушал дурное предчувствие. Это был взгляд с выражением печали, на которую было неприятно смотреть.       Ты сказала ему:              — У меня возникли проблемы с Комиссией героев.       На мгновение надежда внутри него выросла и растянулась по всему телу. Может быть, настал тот самый поворотный момент, твое падение с небес, во время которого он сможет тебя поймать. Но нет, твоя губа задрожала, а взгляд скользнул в сторону.       — Мы больше не можем видеться, — прошептала ты.       Поначалу ему хотелось ответить что-нибудь колкое, прошипеть что-нибудь жестокое сквозь оскаленные зубы. Может быть, если бы ты поступила так несколько лет назад, или несколько месяцев назад, то он бы на тебя набросился, попытался бы вцепиться в свою шею, или в тебя, или во весь мир. Он задумался о том, чтобы причинить тебе боль, ударить тебя о стену или…       Но, к его сожалению, эта мысль вызвала только отвращение. Он не хотел причинять тебе боль, по крайней мере не таким образом.       Гнев и негодование бурлили внутри него, злобно рылись в его груди. Он хотел начать с тобой спорить, указать тебе на то, как твои же герои тебя и подвели. Мир внезапно показался ему таким абсурдно несправедливым. Он дал Томуре тебя — тебя, которая успокаивала его Причуду, нежно прикасалась к его телу и обнимала его так, что ему это нравилось, — только для того, чтобы потом забрать тебя обратно. Тебя, кто тоже может разрушать одним лишь прикосновением. Ту, которая идеально ему подходила.       Но, несмотря на всю его работу, внимательность и стратегию, он не смог заставить тебя остаться.       Ты убежала обратно к своим героям.       Он не был тебе нужен, теперь он это понял. Но у тебя осталось его ребро, и оно было спрятано внутри тебя. Ему хотелось вонзиться, вырвать его из твоего тела и забрать обратно.       Но ты начала плакать.       В темноте ты выглядела очень хорошенькой, впрочем, как и всегда. На этот раз ты не стала с ним спорить, в тебе не было злобы. Может быть, ты слишком устала.       Поэтому Томура пересиливал себя вместо того, чтобы вспылить, вместо того, чтобы наброситься на тебя. Теперь он будет играть в более длинную игру. Ты не хочешь уходить, но ты уйдешь. Вернешься к своим героям, и они тебя разочаруют, ведь они только на это и способны.       Ты вернешься к нему снова, говорил он себе.       И он простит тебя. Точно так же, как Все за Одного прощал его. Теперь он видел, что тебе нужна была его ведущая рука, нужно было, чтобы он забрал тебя обратно. Поэтому он снова примет тебя в свои объятия, как будто ты даже из них не выходила, и тогда ты поймешь, насколько ты была не права, когда ушла.       Он посмотрел на тебя горящими красными глазами:       — В таком случае мы не будем, — прохрипел он, стараясь оставаться бесстрастным, но в его голосе слышались дрожащие нотки, страх, скрытый под суровым холодом.       Ты перевела взгляд обратно на него, твои губы приоткрылись от удивления. Ты вытерла глаза.       — Так, значит, это все?       И в тот момент Томура разозлился, сделал резкий рывок, как будто собака на поводке. Он угрожающе подался вперед, как будто хотел причинить тебе боль.       (Ты даже не вздрогнула. И он заставил себя остановиться, прежде чем подошел слишком близко)       — А что? — огрызнулся он. — Ты хотела, чтобы я умолял тебя остаться?       А он хотел, он понимал, что ему хотелось выть, кричать и разрывать на части все, что только попадется ему на глаза. Ему хотелось сказать: не уходи, не уходи, не ускользай и от меня тоже.       Он хотел предложить тебе торг — что такого тебе не может дать он, но могут дать они?       Эти твои герои любили тебя только потому, что они тебя не знали, они не знали всего, что ты натворила. Эти твои герои любили тебя только тогда, когда это было выгодно во имя правды и справедливости. Герой пожертвовал бы тобой ради высшего блага, и ты не была бы против, даже если бы ты дрожала и плакала, даже если бы ты горела заживо.       Но Томура скорее пожертвовал бы всем миром ради тебя.       Ему хотелось кричать о том, что у тебя было его ребро. Конечно, он умолял бы тебя остаться.       Но ты покачала головой, и слезы снова хлынули из глаз:       — Нет, — ответила ты на удивление сильным голосом. — Нет, я никогда не заставляла тебя умолять.       Твоя правда проникла ему под кожу. Он знал. Зуд извивался под его кожей, его рука потянулась наверх и зарылась в изгибе шеи, чтобы почесать ее.       В его голове зазвучал голос Даби, который говорил, что он слишком отвлекся на эту безмозглую героиню. Что у него были планы посерьезнее, чем прятаться в заброшенной квартире. Ему еще многое предстояло сделать, а ты была всего лишь побочным квестом.       Весь ваш мир был всего лишь экраном паузы.       Из-за чего тут расстраиваться? Ты ведь все равно вернешься.       Томура даже не станет наказывать тебя за то, что ты ушла, он себе обещал.       — Тогда на этом все, — сказал тебе Томура, горько скривив губы.       Никаких прощаний, только легкий ветерок, который подул между вами, в том пустом пространстве, которое Томура всегда ненавидел. В пустоте, которую он всегда стремился уничтожить.       В конце концов, он просто отвернулся. Он больше не мог на тебя смотреть. Он чувствовал, как твои глаза впивались в его удаляющуюся фигуру — он представлял себе, как ты бросаешься к нему, врезаешься ему в спину, чтобы обнять. Но ты не могла этого сделать, ты бы заплакала, уткнувшись лицом между его лопаток. И он замер бы, но в конце концов обнял бы тебя и склонил голову под весом твоих чувств к нему.       Позже он представил себе, что, когда наступит конец света, ты выйдешь из-под обломков, чтобы вернуться к нему. Все будет как в его снах, когда небо рухнет, а тебе нужно будет только держать его руку в своей.       Он представил, как ты передумываешь и кричишь ему вслед, произносишь его имя так, будто оно было песней, которую нужно было петь, а не траурными колоколами, проклятием или бедствием.       Но ничего из этого не произошло.       А когда он обернулся, тебя уже не было.       Ты ушла из его жизни так же жестоко, как и появилась. Ты внезапно пришла, такая яростная и прекрасная, а теперь исчезла, как удар молнии, как целая жизнь.

***

      Ты сказала себе, что все будет хорошо, но ты проводила свои дни, рыдая из-за злодея. Ты проводила долгие ночи без сна, скучая по нему, прокручивая в голове свои мысли. Ты накрыла все зеркала в квартире, ты старалась быть другой. Тебе хотелось бы сказать, что ты жалеешь о том, что связалась с ним, но это было бы лишь очередной ложью. Ты мечтала о том времени, когда самое ужасное еще не произошло, о вашем необычном медовом месяце, которого никогда не должно было быть.       Ты жалела о том, что ты забыла притормозить и не смогла еще немного насладиться тем временем. Ты пыталась вспомнить, каким был ваш первый поцелуй и как выглядели его глаза в вечернем свете заброшенного склада.       Ты пыталась вспомнить, когда в последний раз твое тело было не таким тяжелым, покрытым коррозией и потерянным, как сейчас.       Не помогало и то, что тебя отстранили от геройской деятельности: так решила и Комиссия героев, и Шота. Так что иногда тебе нечем было заняться по вечерам.       Но Шота все еще разрешал тебе тренироваться вместе с ним и Шинсо. Шинсо пытался тебя подбодрить, хотя он всё ещё не знал, что с тобой произошло. И все же тебе было больно, ведь он так пытался. Тебе было больно, потому что он так сильно заботится о тебе.       Ты этого не заслуживала. После всего, что ты сделала.       Ты еще больше заботилась об Эри, теперь, когда она осталась на попечении у Шоты. Ты сидела с ней, пока его не было дома. Ты сильно с ней сблизилась и яростно ее защищала, стараясь держать Комиссию Героев на расстоянии. Почти каждый вечер она устраивалась у тебя на коленях в квартире Шоты и смотрела телевизор и фильмы, пока он проверял работы на противоположном конце дивана.       Иногда она засыпала, прижавшись к тебе. Ты гладила ее серебристые волосы и пыталась сдержать слезы.       Иногда она это замечала — даже когда слеза еще не скатилась по твоей щеке, ведь она была такой проницательной, — и очень мягко спрашивала:       — Почему тебе грустно?       И ты каждый раз качала головой в ответ, пытаясь развеять мысли о Томуре и родителях, которые дали ему в детстве такое трагическое имя. Ты заставляла себя улыбнуться ей и отвечала что-то глупое, чтобы просто ее отвлечь:       — Мне не грустно, — убеждала ты. — Просто где-то рядом лежит лук.       Эри поморщила нос от твоих слов:       — Нет, его здесь нет! — но ее легко было отвлечь щекоткой или обещанием покрасить ногти или устроить чаепитие в компании Шоты.       Чудесным образом ваши отношения с Шотой начали налаживаться, несмотря на твое предательство. Казалось, он думал, что с тобой произошло что-то ужасное во время вашего общения с Томурой. Казалось, он думал, что тебе было больно, поэтому он стал вести себя мягче. Но он все еще тебе не доверял и держал тебя на коротком поводке. Иногда он смотрел на тебя так, словно он сомневался, что вообще был с тобой знаком.       Ничто уже не было прежним. Часть тебя очень сожалела об этом. А другая часть тебя, которая любила Томуру, не могла смириться с тем, что ты в самом деле могла сожалеть. Кто-то умер из-за тебя. А кто-то остался в живых.       Но Шота ничего у тебя не спрашивал, а ты не отвечала. Казалось, ты не могла произнести ни слова.       Ты даже не могла сказать: «Я влюбилась», не могла сказать правду, потому что она было настолько ужасной.       И ты знала, о чем все кругом хотели бы тебя спросить: кто мог бы полюбить такого, как он?       Я, подумала ты, злая и убитая горем, я. Почему нет? Когда-то он был ребенком…

      ***

      Шота разрешил тебе зарыться ему в грудь и обнял тебя. Он покачивался вместе с тобой на кухне, когда ты не могла сдержать слезы, пока твое сердце не забилось в одном ритме с его. Он поцеловал тебя в макушку.       Шота был с тобой, когда вы возвращались с тренировки, он открыл дверь в твою квартиру, на пороге которой показался грязный ободранный серый котенок, которого там не было, когда ты уходила.       Рюдзи радостно мяукал, подбегая к открытой двери.       На мгновение ты так удивилась, что даже не смогла сдвинуться с места, пока кот терся о твои ноги.       — Только не говори мне, что ты нашла еще одного бездомного… — начал Шота, но в ответ ты издала только тихий сдавленный гул.       А вот и удар от падения, подумала ты, глядя на этого маленького котенка, который взволнованно обвивался вокруг твоих ног. Ты чувствовала, как разбивалось твое сердце, как будто Томура швырнул его в стену. Тебе было интересно, отражает ли оно свет точно так же, как цветное стекло?       Ты упала на пол, с чистым разрывом своего сердца.       В тот момент, когда Рюдзи забрался к тебе на колени, ты вновь начала рыдать.       Шота быстро опустился рядом с тобой. Тебе послышалось, что он спросил тебя, что случилось и почему ты плачешь, но ты уже взяла котенка на руки и прижала его к груди, пока слезы неистово и быстро текли по твоим щекам.       Казалось, тебе лучше было бы побеспокоиться о том, как Томура принес Рюдзи сюда, в общежитие UA. Лучше было бы побеспокоиться о безопасности. Но единственным, о чем ты могла думать в тот момент, была маленькая квартирка, в которой вы вдвоем прятались от всего мира.       Нет, единственным, о чем ты могла думать, было то, как свет проникал внутрь квартиры сквозь одинокое окно, из-за чего Томура оставался туманным в твоей памяти. Ты вспоминала о том, что он никогда не отказывал тебе в любви, а ты, в свою очередь, отдавала ее ему в десятикратном размере. Его протяжный голос. Прикосновение его пальцев к твоей коже, как если бы ты была чудом.       Но для него ты и была чудом.       Из тебя вырвался еще один всхлип, откуда-то из глубины легких.       Какой одинокой должна быть жизнь, если ты можешь с уверенностью прикоснуться только к одному человеку. Тебе было интересно, кто в следующий раз нежно возложит руки на его тело, познавшее слишком много боли? Тебе было интересно, была ли ты последним человеком, который это делал?       Эта мысль причиняла тебе боль, обнажала нежную, дрожащую, отчаянно разодранную часть твоей души.       Шота не мог понять, что с тобой не так и почему ты снова плачешь, поэтому он сдался и просто сел на пол рядом с тобой. Он притянул тебя к себе так, что твоя спина оказалась прижатой к его груди, а его подбородок — к твоей голове. А Рюдзи все еще лежал в твоих объятиях.       Ты плакала все сильнее, пока Шота пытался тебя утешить, пока он тихо и нежно шептал тебе на ухо успокаивающие слова. Ты плакала только потому, что никто не мог точно так же утешить Томуру.       Ты думала только о Томуре, который остался даже без Рюдзи, и эти мысли просто…       Сокрушали тебя.       Ты еще крепче прижала котенка к груди и плакала, плакала и плакала. Шота прижал тебя к себе, но ты не получила ни малейшего утешения в этой ноющей пустоте, которая росла в твоей груди.       Тебе хотелось кричать на мир, который подбрасывал монеты.       Но из твоей груди вырывались только искаженные и страдальческие вопли.       Ты никогда не говорила Томуре о том, что ты его любишь, никогда не говорила ему о том, что тебя гложило. Сидя на полу с котенком на руках, ты наконец поняла, что ты никогда уже не сможешь ему этого сказать.       Твои чувства будут жить внутри тебя и там же и умрут, ни разу не озвученные.       И хотя было уже слишком поздно, и Томура Шигараки готовился к битве с гигантом без тебя, ты все равно шептала в макушку Рюдзи те слова, которые тебе так и не удалось произнести.       Твои губы едва шевелились, произнося самым тихим, самым отчаянным шепотом:       — Я люблю тебя… Я любила тебя.       Слова вырывались из тебя вместе с неровным дыханием.       Шота даже не услышал твоих признаний.       Рюдзи коснулся твоей щеки своей и мягко замурлыкал. Он сохранит твою тайну в безопасности.       По крайней мере ты могла сидеть в объятиях Шоты, уткнувшись лицом в его грудь, чтобы плакать так сильно, как тебе хотелось. Теперь между вами не было дистанции, о чем ты раньше так мечтала.       Он всегда был рядом, когда он был тебе нужен, даже сейчас, когда тебе был нужен не он.       Ирония от тебя не ускользнула.       Ты бормотала бессвязные извинения ему в плечо, пыталась спрятаться за ним, как будто он мог защитить тебя от боли твоей первой любви. Он не стал задавать вопросов, но говорил с тобой очень мягко, его голос был подобен домашнему очагу:       — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я всегда буду рядом с тобой.       Ты оставила Рюдзи у себя, привела его в порядок, надела на него новый ошейник и начала новую жизнь. Шота помогал тебе о нем заботиться.       Эри обожала нового котенка, прижимала его к своему счастливому лицу каждый раз, когда его видела. К счастью, Рюдзи был хорошо воспитан и очень хотел любви. Почти отчаянно в ней нуждался.       Рюдзи был единственным доказательством существования другого мира, доказательством того, что все это на самом деле произошло.       Иногда ты гладила его между ушами и спрашивала:       — Ты тоже скучаешь по нашему миру, да? — но в ответ он только с любопытством смотрел на тебя, широко раскрыв глаза, не сводил с тебя взгляда.       Ты спала рядом с ним на кровати, и он сворачивался калачиком в твоих одиноких объятиях. Ты крепко прижималась к нему. Точно так же, как раньше ты прижималась к Томуре.

***

      Посреди ночи телефон разбудил тебя своим настойчивым звоном и вибрацией. Ты сонно заморгала и начала неторопливо нащупывать его в темноте.       Ты посмотрела на экран, и его яркий свет заставил тебя сощуриться. Ты попыталась разглядеть слова, которые на нем отобразились:

Неизвестный номер.

      Ты снова поморщилась, протирая глаза. Ты решила положить телефон обратно, не сбрасывая звонка, и дождаться голосового сообщения. Зачем тебе отвечать на звонок от неизвестного номера посреди ночи?       И все же что-то в тебе зашевелилось, побуждало тебя взять трубку. Ты понятия не имела, кто бы это мог быть — может, кому-то нужна была твоя помощь. Возможно, это был Шота? Шинсо? Что, если это был…       В итоге ты ответила, хриплым голосом невнятно пробубнив:       — Алло?       Но в ответ ты услышала только помехи.       — Алло? — повторила ты приглушенным от неожиданного пробуждения голосом.       По-прежнему ничего.

***

      На другом конце линии Томура отчаянно прижимал телефон к уху. Он сдерживал слова внутри себя.       Он не знал, зачем он тебе позвонил. Он знал только то, что Лига была на пути становления, и он все еще хотел, чтобы ты была на его стороне.       Он тяжело сглотнул, услышав, как ты снова говоришь:       — Алло? Есть там кто-нибудь?       Томура еще крепче сжал трубку четырьмя пальцами, зажмурив глаза от звука твоего голоса, сонного и мягкого, обволакивающего зазубренные части его сердца.       Он выдохнул, и ты, кажется, это услышала, потому что ты спросила:       — Кто это?       Томура воздержался от ответа и почувствовал, как его губы слегка задрожали. Он услышал, как ты возмущенно фыркнула, и его губы растянулись в дрожащей, полной боли улыбке.       — Я сейчас повешу трубку, — сказала ты, и твой голос был таким колючим, как в то утро, когда он разбудил тебя слишком рано.       Он успокаивал тебя губами, зубами и языком, старательно водил по тебе пальцами, пока ты не начинала вздыхать и выгибаться от его прикосновений. До тех пор, пока все твои твердые края не смягчались от прикосновения его ладони к твоему телу.       Ты в последний раз попыталась уговорить его ответить:       — Давай, — сказала ты, как будто ты что-то знала. — Все еще ничего?       Ничего, хотел повторить он, но не стал.       Его сердце колотилось в тревожном ритме, в бешеном темпе. Он снова почувствовал, что его трясет.       — Хорошо, — медленно выдохнула ты, как будто давая ему шанс остановить тебя. — До свидания.       Спустя мгновение он почувствовал, что при мысли о том, что он больше никогда не услышит твой голос вот так близко, его сердце болезненно сжалось в пустой груди. Он не хотел, чтобы ты уходила, он хотел слушать твой голос, пока не заснет.       — Подожди… не вешай трубку… — прошипел Томура в последний момент, так и не решив, хотел ли он, чтобы ты его услышала.       Ответ прозвучал в долгой, затянувшейся гудящей тишине, которая заполнила его голову. Его сердце.       Он остался сидеть там, с телефоном в руке, и его сердце все еще оставалось на линии.

***

      Томура не должен был быть там. Он не должен был наблюдать за тобой издалека, в парке, в котором, как ему казалось, ты выглядела как на картине. Ты была прекрасна.       Что вообще такой человек, как он, мог знать о красоте?       Почти все огненные листья опали, но некоторые из них едва цеплялись за одинокие и голые ветви, которые устремлялись в небо. Это была середина утра, светило солнце. Ты гуляла в парке со своим наставником, с мальчиком с фиолетовыми волосами, с которым Томура видел тебя раньше, и маленькой девочкой с серебристыми волосами. Той самой, которая была на попечении Восстановителя, с разрушительной Причудой.       Теперь она воодушевленно дергала тебя за рукав, и ты уделяла ей все свое внимание, а твое лицо светилось от ее слов.       Ты заключила ее в объятия, и ее гулкое хихиканье стало похоже на перезвон колокольчиков — мелодичное, детское и беззаботное.       Томуре показалось, что ты выглядела счастливой. Рука твоего наставника лежала у тебя на пояснице, и он с нежностью смотрел на тебя и на девочку. Мальчик с фиолетовыми волосами сказал что-то, что заставило девочку засмеяться, и ты улыбнулась, глядя на нее.       Ты одарила своего наставника взглядом, который уже стал Томуре знакомым: взглядом, который просил внимания, одобрения и привязанности. Он видел отчаянный блеск в твоих глазах, которые хотели его любви.       Он проглотил всю острую горечь, которую он почувствовал. Ревность переполняла его так, как никогда раньше. Но это была не просто ревность, возникшая от того, как ты смотрела на своего наставника.       Нет, это было нечто большее, намного хуже.       Томура завидовал твоему наставнику, завидовал тому, как легко он прикасался к тебе и смотрел на тебя при людях. Он завидовал тебе и твоей жизни.       Он не сразу это понял, но потом его начало трясти.       Тебя спасли. А его нет.       Может быть, он завидовал парню, у которого была возможность сделать свою жизнь намного ярче. Сейчас у него было больше шансов, чем было у Томуры за всю его жизнь.       Или, может быть, он завидовал девочке, которую ты держала в своих объятиях и у которой были такие же красные глаза, как и у него. Он никогда не спрашивал себя:       Почему на их месте не я?       Но сейчас он спросил, и он почувствовал, что яма в его груди выросла с неистовой, отчаянной скоростью. Со скорбью о жизни, которой у него никогда не было. Разве он не заслужил спасения? Как та девочка в твоих объятиях? Как ты? Разве он не заслужил такой жизни? В чем разница? Он требовал ответа, в чем разница?       Ты был ребенком, понимаешь?       Его пальцы вонзились в шею. Теперь никто не мог помешать ему разодрать себе кожу и пустить кровь из своего собственного тела. Что-то в его груди загноилось, что-то болезненное, как волдырь. Его живот свело, его тело задрожало сильнее, как будто он был ребенком, как будто он готов был вот-вот развалиться на части.       Он смотрел на твое улыбающееся лицо, на изгиб твоих губ и хотел быть с тобой так сильно, что это причиняло боль. Интересно, снился ли он тебе когда-нибудь в роли героя, точно так же, как ты снилась ему в роли злодея? Интересно, почему повороты вашей жизни вдруг начали казаться такими несправедливыми — сначала ваше сближение, а потом распад?       Его затрясло, он почувствовал комок, подступивший к горлу. Он старался не оплакивать твой уход. Он говорил себе, что скорбеть тут не о чем: ты либо вернешься, либо вовсе этого не стоишь. Но теперь, к его большому разочарованию, он чувствовал, как на него давили слезы. Он чувствовал, как его легкие начали гореть от нехватки воздуха, когда он увидел, как ты передала маленькую девочку своему наставнику, который легко посадил ее себе на колени.       Он увидел, как ты смеялась, запрокинув голову. Звук твоего смеха был далеко, но он мог его уловить. Он привык слышать твой смех у своей шеи, у своих губ.       Но теперь Томура видел, что ты живешь жизнью, которой он, по-видимому, никогда не заслуживал.       Его нижняя губа задрожала, и яростная гримаса исказила его лицо.       Он мог закричать или завопить на мир, который его не слушал. Беспомощность горела под кожей, словно лесной пожар, словно кислотный ожег.       Томура бросил на тебя последний взгляд — на выразительный блеск твоих глаз, на блеск твоих зубов. Он долго на тебя смотрел, запечатлевая тебя в памяти, как будто у него был шанс однажды тебя забыть. Может быть, когда-нибудь он действительно забудет. Может быть, ему и не придется забывать, если ты вернешься.       Но он не будет ждать твоего возвращения в квартире, в каждой щели которой до сих пор сохранились следы твоего присутствия. Нет, у него были дела поважнее, важнее, чем он сам. Важнее, чем ты.       Даже если дикий ритм его сердца просил об ином, даже если дрожь в его плечах указывала на обратное.       Последний взгляд на тебя — ты что-то говорила, изображала что-то руками.              Маленькая девочка снова засмеялась, ее красные глаза радостно зажмурились.       Томура отвернулся.       Он пошел по знакомой тропинке прямиком к квартире. В тенистых переулках ветер пытался прорваться сквозь его куртку, поднимал в воздух листья и мусор.       Он ступил за порог, но за ним никто не последовал, и твои руки не вцепились в его толстовку. Было тихо. Пусто. Он осмотрел квартиру со всех сторон и бросил взгляд на кровать со сбитыми простынями. На окно, которое пропускало лучи света и на котором раньше сидел Рюдзи.       А потом он прижал руки к стене, все десять пальцев — так, как раньше он прикасался к тебе.       Стена начала разрушаться, трескаться и крошиться под его руками. Разрушение шло все дальше и дальше по стенам, распространялось, словно болезнь, которая заполнила всю квартиру. Пыль начала сыпаться, словно ранний снег.       Его сердце болезненно сжалось, а глаза наполнились слезами, которые он изо всех сил пытался сдержать. Его голова гудела, казалось, что она вот-вот расколется на части. Его ребра болели, болели так сильно, как будто он почувствовал то, что ты у него отняла.       Его Причуда вспыхнула сильно, горячо и быстро. Она прожгла его насквозь и наполнила собой его вены, заставила его закричать, пронзила его внезапной дрожью и болью.       Он разрушил квартиру, разрушил крошечный мир, который он создал вместе с тобой, который существовал за пределами реального. Он возобновил игру. Он разобрал на части то, чем был его мир, когда он был здесь, с тобой. Теперь он понял, что такой мир не мог существовать.       Покой, совершенство, твое понимание. Твое бесконечное сострадание. Этого было слишком мало. Этого было недостаточно для того, чтобы спасти остальных.       Поэтому он разорвал ваш мир на части, использовал свою Причуду так, как не умел раньше, использовал всю ее силу, чтобы проверить ее на прочность. Она вырвалась наружу, разъедая все пространство, мебель, пол. Повсюду.       Его ярость закипела и расцвела, неистовая и злобная часть его сущности прорвалась на свободу. Она вырвалась из него в виде жутких разрушений.       Он станет тем, кем он должен был стать…       Когда я был маленьким, я хотел стать героем.       Единственная возможность, которая у него когда-либо была, появилась вместе с рукой, протянутой ему злодеем.       Он уничтожил ребенка внутри себя, наивного, полного надежд и слабого. Он заставил его развалиться на части, расколоться, истекая кровью, а потом превратиться в пыль. Он убил ту часть себя, которой он делился только с тобой, в синей темноте ночи, когда тебя убаюкивал только звук его сердца.       Он проглотил всю свою боль, ревность и горечь и сохранил их внутри себя, как его всегда учил Все за Одного. Он будет кормить их и выращивать, заставит их загноиться внутри, пока они не вырвутся наружу, чтобы разорвать весь мир на части.       Когда он стоял посреди обломков крошечного мира, который вы создали вместе, жилой комплекс уже был разрушен, а люди внутри него исчезли. Томура знал, что ему нужно было делать.       И ему нужно было сделать еще очень многое, чтобы достичь своей цели.       И он пытался забыть тебя, уничтожить о тебе все воспоминания. Он не собирался носить на себе их тяжесть.       (Но в его снах ты сидела перед ним, скрестив ноги. Такая спокойная и прекрасная, словно картина, о которой он ничего не знал. В его снах ты хотела взять его за руки, и он тебе их протягивал)