раны, которые (не) гниют

кафельный пол, на стенах трещины, тусклый, мигающий свет. я буду любить тебя, даже если даже если тебя нет. — джио россо.

здесь всё ещё холодно, промозгло до той степени, что она себе из раза в раза обещает надеть поверх тёплого кафтана шубу, да с мехом подлиннее, чтобы уберечься от сквозняков — сейчас же остаётся лишь сильнее натягивать рукава, пряча озябшие пальцы. воздух же всё ещё спёртый, затхлый, сырой. ничего нового. каждый раз, спускаясь, преодолевая тридцать пять ступеней заветных (и проклятых. всеми святыми проклятых) — она и не помнит, когда считать начала для того, чтобы с ума не сойти — отсылая опричников, Алина ждёт изменений. сладкого запаха гниения, трупного разложения, что забьётся в ноздри или того другого, в котором больше всего нуждается, что до сих пор отыскать пытается, унюхать в чужих волосах на манер выдрессированной гончей. каждый раз её встречает изменившееся ничего. камень шуршит под подошвами сапог — единственным шумом, бьющим по перепонкам, раздающимся в комнате? камере? склепе? нарушающим во всех смыслах мёртвую — куда уже мертвее — тишину. Алина в темноте не спотыкается, не выставляет рук и не пытается призвать свет, что играюче спляшет на кончиках только захоти, — но тьма, чудится, принимает её, как родную. холодными — нет, ледяными — объятиями да молчаливыми укорами. тишина же, напротив, глухая и нелюдимая, давит на острые плечи очередным (сотым? тысячным?) камнем. сгорбиться не даёт лишь привычка, приросшая за последние годы к ней второй кожей. она не расшаркивается, расстояние в семь шагов — всегда семь, не больше и не меньше, константа — за доли минуты преодолевает. — прости, что я так долго, — Алина не говорит, пролаивает слова каркующе — сказывается долгое молчание, холод подземелий и, святые разбери, что ещё — и руку вскидывает, что тут же леденеет на влажном воздухе. свет, удивительно, выходит призвать с первого раз, несмотря на дрожащие пальцы, ярды земли да камня над ней. он вспыхивает на ладони шариком, совсем небольшим, размером разве что с яйцо перепёлки — но режет, слепит привыкшие к абсолютной тьме глаза без всякой жалости. слезы в уголках леденеют тут же. Алине несколько раз проморгаться приходится. она не добивается больших успехов, света едва ли хватает на то, чтобы все четыре стены осветить, но ей того и не больно нужно — достаточно видеть то, что перед ней. Алина опускает глаза. и тут же хочет зажмуриться: до боли, до разноцветных — красных, синих, белых — точек, до потери сознания. просто зажмуриться. но даже если попытаться: образ, сотни раз виденный, до дыр засмотренный, давно на изнанке век отпечатался чёрным по золоту. да ей и одного раза хватило бы, признаться честно, чтобы на всю жизнь и даже больше запомнить. чтобы вытравить никакой силой не вышло. красота Дарклинга всё ещё дробит ей кости рёбер. красота Дарклинга вечность будет их дробить. он и сейчас похож на принца, её тёмного принца, преследующего во снах мороком, видением — лицо его расслабленно, а глаза прикрыты — росчерки ресниц бросают тень на бледность скул. безмятежно спящий, как святой на изображениях старых церквей. Алине из раза в раз верится, что ещё немного, ещё чуть-чуть и Дарклинг проснётся, поднимет веки и она, Алина, увидит за ними долгожданный кварц, долгожданную бурю. (и в ней захлебнётся). только Дарклинг не открывает глаз два года — она дни считает. недели, месяца — сколько попыток, сколько перечитано книг да крови пролито. Алина не знает, что за колдовство поддерживает его тело — сгнить не даёт да постареть, но потребность выяснить становится сродни необходимости. потребность его, Дарклинга, Алине вернуть становится сродни необходимости. в конце концов, она уже по горло, по уши в скверне — ещё один непростительный шаг навряд ли хоть что-то изменит. — я с новостью. слова не царапают, не застревают костями в горле, хотя и остаются прогорклостью на языке, но здесь — под землей, в темноте, ей говорить легче. легче, чем улыбаться министрам, краснолицым и пухлым, чьи воротники с оборками из совета в совет грозят задушить их раньше, чем на это сама Алина решится. когда-то, вечность? две? назад, она бы обсмеяла этих напыщенных болванов с Николаем. принц-корсар бы улыбался вежливо, предлагая очередному командиру платок: «вы так рьяно доказывали, несомненно, правильную позицию, но слюна у вас на подбородке грозит намочить мундир», — и Алине бы залихватски подмигивал. но Николая нет рядом. никого не осталось рядом, кто бы подбодрил и утешил, вытер горькие слёзы. Алина и плакать перестала, в принципе. и скорбь свою глотает с глазами абсолютно сухими. — знаешь, мы поймали дрюскелей, из тех, — она на мгновение смежает веки, — приближенных к Бруму. оба светлоголовые и огромные — настоящая удача, они смотрели на неё с такой ненавистью, что будь она старой Алиной, напуганной керамзинской сироткой, то обязательно отшатнулась бы, но Алина не позволила себе отвести взгляд ни тогда, когда их приковывали, ни позже. нравилось ли ей смотреть? нет, и она едва ли хотела сопротивляться предложению Арсения, её сердцебита, подождать за дверью: «я сделаю всю грязную работу, моя царица, можете не переживать», — сказал он такой молодой, немногим старше неё, и такой похожий на Ивана в этот момент. Алина отказалась, потому что отдав приказ: меньшее, что она могла — это проявить стойкость и смотреть. чтобы заставить человека скулить не обязательно прикасаться и пальцем. — они кое-что рассказали. не сказать, чтобы это было легко, — Алина почти усмехается иронично. сколько длился допрос? она и счёт времени потеряла, задавая одни и те же вопросы под жесты Арсения — в ответ слышались лишь проклятия, да издёвки. и крики. её интересовала магия — древняя и утерянная, отнятая фанатичными последователями Джеля. и Алина надеялась, очень надеялась, хранящаяся где-то в архивах за неприступными стенами Ледового Двора. дрюскелям едва ли хватало кислорода в лёгких, когда один из них заговорил, хрипя и кашляя, булькая кровью и перемежая равкианский с фьерданским. это была легенда, страшная и жестокая сказка. но Алина поверила. жизнь научила не только в сказки верить. «кровавая святая своей же кровью захлебнется», — крикнул другой из дрюскелей, стоило ей к двери только направиться и, право, судя по звуку, сплюнул кровь на пол. Алина даже не обернулась. — Кенст Хьерте. она взгляд вперивает в дыру на чужом кафтане. не то, чтобы она, дыра, была слишком большой — крошечная, едва заметная, особенно, в таком свете, но Алина и в темноте способна безошибочно её местоположение отыскать. недаром, её рук дело. недаром, его смерть — её рук дело. воспоминания кости запястий глодают, на которых и без того не так много, кроме кожи, истончившейся почти до прозрачности да оковы, осталось. легко вспомнить да забыть невозможно, из памяти высколбить, как его пальцы сжимали её ладонь, а у неё самой перед глазами всё серым и чёрным расплывалось. Алина не отпускала его руки, когда Дарклинг испускал последний вздох, не отпускала, когда закрылись его глаза, не отпустила после, когда весь мир вокруг, кажется, содрогнулся. каньон пал, а с ним и всё живое поблизости, каньон пал и осталась только она, воистину возродившаяся на пепелище. Санкта Алина. святая мученица. проклятая мученица. Алина кричала, когда осматривалась вокруг, когда взгляд останавливался на телах — невыносимая Зоя, её прекрасный златокудрый принц, храбрые защитники Толя и Тамара, Мал, её Мал — они все пали из-за неё. Алина кричала, пока не охрипла, пока ноги не перестали держать и она рухнула в пепел и копоть, между Малом и Дарклингом, желающая умереть вместе с ними. Апрат нашёл её спустя день, едва живую от палящего солнца. он целовал её руки и говорил, кричал, что случилось чудо, что святая среди них. чудо случилось несколько дней позже. когда спустя неделю пути до Ос-Альты, Алина пробралась в повозку — она не помнит, что ей опустошённой до краёв, двигало тогда и едва ли не упала, потому Дарклинг всё ещё выглядел живым, спящим. она уговорила Апрата оставить его тело. «его кости ещё сослужат мне добрую службу»,— сказала Алина тогда. — в Равке её называют святой, в Фьерде считают ведьмой и обходят её острова за несколько километров, — Алина тянется к чужим волосам, мягкие и холодные, они ощущаются шёлком под подушечками пальцев, легко представить, как она зарывается в них при поцелуе, — но главное то, что она способна исполнять желания, самые заветные мечты, стоит лишь заплатить тем, что дорого. дороже всего. кончики пальцев обводят абрис лица, она поправляет чёрный воротник прежде, чем переплести их с Дарклингом пальцы — совсем, как тогда, в Каньоне. — я готова платить. «ты забрал у меня всех, а я заберу тебя», — Алина клятву собственную, произнесённую два года назад, про себя мантрой твердит. — я тебя верну, — обещает она Дарклингу, камню стен, всему проклятому миру, — я тебя верну. жмурится и чужую руку в своей сильнее сжимает. в какой-то момент ей чудится чужое присутствие. чудятся тонкие пальцы в её волосах, холодные губы, прикасающиеся к её лбу. и голос срывается, когда Алина лишь об одном молит: — приснись мне сегодня.