Точно сегодня

<О чём мечтать? Когда уже нечего выдумать, Когда больше не о чем вспоминать, Когда, вроде и есть в пачке пара сигарет, А чё решать?>

ANIKV — о чем мечтать?

Я обязательно брошу.       Она говорит себе это уже пятый раз за неделю. Истинно сильному человеку и одного раза достаточно, чтобы убедить себя в этом. В чём тогда её сила? В нескончаемом желании вернуться в прошлое в надежде, что это поможет её исправить ошибки, которые привели в это серое настоящее? Разве в этом сила?       В юности она воротила нос, когда кто-то рядом с ней закуривал особенно крепко, до помутнения воздуха в помещении и неудержимого кашля. К сожалению, судьба так распорядилась, что большая часть её окружения делала это, вопреки нелюбви девушки к табачному дыму. Это их дело — думала она в тот момент, не показывая и капли отвращения или неприязни. Я точно брошу. Завтра.       Когда она стала изменять своим принципам? У неё теперь часто находилось время подумать об этом. Чем можно заниматься под арестом, как не думать! Она ела, пила, спала и гуляла, но живой себя так и не чувствовала. Не потому, что не хотела, а потому что забыла, что заставляло её чувствовать себя живой. Она медленно набирала вес, потерянный за время заключения. СЦЧ возвращалась в норму, благодаря чему она теперь могла залечивать мелкие увечья, полученные во время разминок. Женщина забывала, что ей уже не пятнадцать, что она больше не рядовой шиноби своей деревни и вряд ли когда-либо им полноправно станет. Хитай-ате ей отдали сразу же, как выпустили, но она ни разу с того момента его не надела.       Ей было стыдно, что она каждый день перед разминкой предавала свои прежние принципы, сжимая полупустую пачку в кармане безразмерной кофты. Она не доставала её на людях, если ей приходилось находится в компании более чем одного человека, и редко доставала её дома, как будто стыдилась просто смотреть на неё. Сейчас она чувствовала себя тем нарушающим правила подростком, каким ей уже доводилось быть, и женщине было ужасно стыдно перед теми, кого уже нет, но кто всегда был рядом. Нет, отец точно бы оторвал ей руки.       Вокруг разрастались целые улицы, вместо которых раньше были леса или болотистые пустоши. Улучшались технологии строительства, благодаря чему деревня расширяла свои границы, попутно укрепляя прежние. Их пристани вмещали дюжины и дюжины торговых суден, а теперь ещё и пассажирских, круизных. Она гуляла временами по пирсу, наблюдая за отходом кораблей. Металлические многоуровневые махины и пугали, и восхищали, но всё же больше пугали. Теперь на пристанях почти постоянно было шумно и людно: негде и яблоку упасть. Мест для уединения становилось всё меньше и меньше. Кажется, скоро она сможет находится в одиночестве только в стенах собственной квартиры.       Страшно было возвращаться в старый дом. Женщина помнила, что раньше тот квартал, где они жили, был чуть ли не отшибом, а рядом находилась ясеневая роща. Ей мать рассказывала, что здешний ясень любит влагу как никто другой и его часто мешают с плакучей берёзой, так как вместе они те ещё водохлёбы: очень эффективны для осушения частных территорий и дачных участков. Ей было до ужаса скучно слушать про деревья и всякую траву, поэтому она под «шумок» сматывалась в свою комнату или бесцельно шаталась по деревне в надежде встретить кого-то из знакомых.       Сейчас, смотря на эти поваленные гектары, простирающиеся с запада на восток от их улицы, ей было как никогда тоскливо. Одни голые пни, прибитая трава и недавно вылезшие весенние цветы, также придавленные тяжёлыми стволами и их голыми ветвистыми верхушками. Разве это — на пользу? Разве бетонные громадины взамен на раскидистые бледно-зелёные шапки — то, что украсит Туман?       А что ты можешь сделать, чтобы всё было по-другому? Ничего. Ты бросила это место очень давно, не забывай об этом.       Она часто не хочет никого видеть. Почти всегда, если так подумать. Не хочет видеть ни сестру, которая очень плохо притворяется, изображая беспокойство, ни друзей, который раскидала по миру жизнь, которые уже давным давно не такие, какими она их помнила. «Что вы думаете о моём уходе?» хочется ей спросить спустя столько времени, но она почему-то догадывается, что ни одного положительного ответа не услышит. Только ей одной с десяток лет назад казалось, что она поступает правильно и другого выбора у неё нет. Вот бы кто встряхнул её хорошенько, дал пощёчину и вразумил, что выбор всегда есть. Всегда был.       Женщина ненавидела курить и ей было противно видеть себя курящей, чувствовать себя курящей. Эта мерзкая привычка помогала ей не переедать после экстремального сбрасывания веса в тюрьме, другого выхода она не видела. Как врач, пускай и не лицензированный на территории Тумана, она понимала, что это просто меньшее из двух зол, но не спасение. Конечно, проще убить лёгкие, чем посадить печень и заработать очередную ненужную ей язву. Одной язвы в лице сестры ей в жизни хватало с головой. — Вы, кажется, хотите бросить? …Чего?       Она встрепенулась, чуть не выплюнув пожёванную сигарету себе на колени. Её случайно порванные о деревянный край овощного прилавка колготки выглядели жалко, учитывая факт того, что она впервые за полгода надела юбку. Стеснялась болячек и острых коленок, ясное дело. Ей всё ещё за тридцать, она всё ещё взрослая женщина и всё ещё стесняется надевать юбки. Она зажмурилась, стараясь отогнать остатки сонливости из-за плохой ночи, прочистила горло и перевела взгляд на говорившего. Над ней, сидящей у окраины дороги, переминался с ноги на ногу какой-то парень, на вид которому и двадцати не было. Может, и было, она не могла точно сказать — видела в жизни людей, не соответствующих своему возрасту.       Женщина пожевала губу, оставив на ней красные следы от вновь отросших резцов, доставшихся ей в наследство от отца. Отвечать она не спешила, переваривая чьё-то внимание к своей персоне. Случайные прохожие в спальном районе, в котором находилась её квартира, старались не смотреть в её сторону. Это были в основном молоденькие мамочки с детьми. — Ну.       Она не поняла, какое ему дело до её насущных проблем. Да и откуда ему вообще известно, что её грызёт последние несколько месяцев? Мысли, что ли, читает? — Н-не сложно было догадаться, Вы часто сидите здесь. П-по вашему лицу не скажешь, что курить — Ваше любимое занятие, — парень заламывал пальцы на правой руке, а вторую держал на оправе очков, то и дело поправляя их без причины: на переносице они сидели ровно, даже не думая сползать. — Самый наблюдательный? — она грубила не намеренно. Так получалось, когда мысли путались, не желая выстраиваться в ряд и образовывать предложения, состоящие более чем из двух-трёх слов. В последнее время она плохо спала. В прочем, это была только одна из многих мелких проблем, которые ей досаждали. Можно было бы и смириться. — Простите.       Она вновь опустила глаза в землю. Выкуренная только наполовину сигарета была варварски смята и потушена о траву. Рядом с ней стоял бумажный пакет с продуктами, который она так и не донесла до дома — ноги стали подкашиваться, потому и решила сесть, передохнуть. Парень всё ещё стоял рядом, не зная, куда себя деть. Он то топтался, то одёргивал себя, стараясь стоять ровно и тихо, дабы не досаждать; то вздыхал, словно бы собирался озвучить какую-то свою мысль, но передумал. Сил на лишнюю раздражительность не было, поэтому женщина просто пожала плечами, вялым жестом указывая на место рядом с собой. Садиться на молодую сочную траву, зная, что она безвозвратно испачкает одежду, или нет — был его выбор. Она не настаивала. Свою собственную тёмно-синюю юбку она намеревалась по приходе домой выбросить в урну. Вместе с остальными вещами, хоть как-то оголяющими её ноги. Это была дурная идея. И она с утра была дурная.       Парень всё же сел, выпрямив ноги. Боковым зрением она заметила знакомый ей комплект одежды — серые свободные штаны и кофта. Такую одежду на гражданке носили только шиноби. Её очень раздражало изобилие серого в их стандартной форме и в обычной жизни она старалась всеми силами искоренить аскетичность и кричащую на всю округу принадлежность к военным силам страны. — Плохо разговор начал, — женщина вздохнула, подтягивая к себе перекошенный пакет, из которого вот-вот норовил выскочить кулёк с куриными яйцами, предусмотрительно поставленный сверху, чтобы его наполнение не побилось. Она окинула его содержимое незаинтересованным взглядом и, заметив необходимое, выудила со дна герметично запечатанную упаковку сэндвичей с красной рыбой. Ногтём она продырявила упаковку, раздирая её остатки, и достала осыпающийся хлебными крошками кусок незнакомцу. Тот потупил взгляд, не понимая, что его угощают, а после судорожно принял сэндвич, чуть не уронив его себе стороной с соусом на колени. — Спасибо, — проблеял он, совсем не ожидая, что во время обеда ему предоставиться возможность провести перекус с незнакомым человеком посреди квартала, в котором он бывает в основном за тем, чтобы купить офисной бумаги для принтеров в архивах.       Они жевали в тишине, если таковая возможна на оживлённой улице. На другой её стороне ходили старухи и старики, молодые пары, и шныряли подростки. Некоторые из них были генинами, недавно выпустившиеся и не имеющие никаких миссий на горизонте. Они не знали, куда девать свою буйную подростковую энергию, из-за чего многие занимались мелким хулиганством или просто помогали родителям в быту. Всё зависело от того, у кого какое воспитание.       Женщина причмокивала, стараясь выскабливать языком застрявшие кусочки рыбы с вновь острых зубов, что её невероятно сильно раздражало. За тридцать лет жизни она привыкла подпиливать их специальной палочкой, чтобы не стирать эмаль, но во время ареста ей даже не всегда позволяли воспользоваться зубным порошком и щёткой, чтобы поддерживать зубы в хорошем состоянии. Теперь же ей элементарно не хватало сил на то, чтобы каждое утро приводить резцы в порядок, и она закономерно забивала на это. — Так Вы… Ты…часто тут сидишь? Воздухом дышишь? — Отгоняю липучки, — парень непонимающе посмотрел на неё. — Ну, знаешь. Что-то вроде дурацких мыслей бросить всё и сбежать, которые липнут к тебе временами, — она усмехнулась, посчитав, что эта мысль звучит довольно комично, но, переведя глаза на собеседника, улыбка сошла с её губ: парень не понял её. — Нет, не знаю, — она промолчала, доедая свой поздний завтрак. Дома не было даже жалкого заплесневелого яблока, только какие-то остатки муки и специи. И зелёный чай. Она ненавидела зелёный чай. — Часто они к тебе… Липнут? — Всегда.       Он кивнул, давая знак, что понял её. В тишине они доедали две половинки одного сэндвича. Парень старался иногда переводить на неё глаза, но не наблюдал ответного любопытства: женщина смотрела в одну точку, расположившуюся где-то на стене здания напротив. Внимание этого человека было настолько рассеянным, что, казалось, её можно было выставлять экспонатом для стажёров в госпитале, демонстрирующим, как выглядит организм, который был обделён сном неделями. — А почему ты не можешь, ну, бросить всё и сбежать? — вполне логичный вопрос, которым он постарался продолжить беседу, немного сбил её с толку. Она открыла рот, забыв, что хотела ответить, потом снова закрыла его, словно рыба, и повертела головой, словно разминая шею и плечи. Затем, к удивлению парня, она выпрямилась, перестав горбиться, и потянула бегунок кофты вниз. Раздался звук расстегивающейся молнии и она стала стягивать с плеч растянутую в плечах кофту. Парень смутился, не понимая, что происходит, а затем завис, наблюдая за тем, как оголяются женские худые плечи. Более худого и нескладного человека он не встречал. Он зажмурился, стараясь отогнать мысли, в которых он сравнивал её со скелетом, и вновь перевёл глаза на женщину. Она рассеяно на него смотрела, ожидая, когда он снова станет смотреть на неё, и, дождавшись, повернулась к парню полубоком, оттягивая высокую чёрную водолазку без рукавов. Сначала он не понял, что она хотела сказать этим жестом, а затем заметил гусиную кожу на её плечах и шее. Ей было холодно, она снова невольно ссутулилась, но ворот не опустила. Только спустя пару секунд он понял, что смотрит на то ли выжженный, то ли татуированный иероглиф, заполняющий собой всю шею. Это был классический кандзи из старого написания, использующийся в основном для запечатывания. Он значил всего одно короткое слово «Контроль». Контроль чего и над чем он не понял, но она позже объяснила. — Я под надзором. Мне нельзя покидать пределы деревни, иначе печать активируется. Что-то вроде взрывной, но в разы сильнее, и эффект мгновенный — нет времени что-то сделать. — А, о-оу. Эм, — он притупил взгляд, отводя глаза от кандзи, и сжал между пальцами кусочек сэндвича, который теперь совсем не лез к нему в глотку. За какие преступления людей в их деревне наказывают таким образом? Не человека же она убила? Хотя, может, он слишком хорошего мнения о совершенно незнакомой ему женщине, которая вполне могла бы являться изменницей или какой-нибудь убийцей. Нет, точно не убийцей — за убийство подвергают смертной казни. Это высшая степень наказуемости. — Хах, верно мыслишь, — он ойкнул, не заметив, что последнюю мысль проговорил вслух, как то часто с ним случается. Даже коллеги на работе говорили, что он иногда что-то долго бубнит себе под нос, когда заполняет какие-то очень важные бумаги. Так ему всегда было проще выполнять любое сложное действие — проговаривать действия вслух. — Никого я не убивала. В Тумане, по крайней мере. И не вне миссий. — Ты куноичи? — он поджал губы. Нет, в принципе, такая вероятность была — могли поставить за дезертирство во время операции. Тогда это многое объясняло. Другое дело, что он этого не понимал. Насколько тяжёлой была миссия, если ей пришлось сбежать? Женщина снова натянула кофту, подрагивая от холодного апрельского ветра. — Была, — значит, он был прав. Теперь ему было её жаль — за человеческую слабость так жестоко наказывать было дикостью. Другой вопрос заключался в том, нужна ли ей теперь была жалость. Он решил не продолжать эту тему и поднял голову к небу. Несмотря на то, что сквозь облака пробивалось тусклое солнце, было пасмурно. В прочем, как всегда и бывает в их деревне. Действительно жаркие и солнечные дни в Тумане бывали только летом и суммарно длились не дольше недели, а то и меньше. — Я Шинку. Моя семья из Накатоми, но храмовым служащим раньше нельзя было иметь семьи и камон. Поэтому, ну, просто Шинку, — он отряхнул руку от крошек, предусмотрительно обтерев её об край кофты, и протянул женщине. Она несколько заторможенно посмотрела на протянутую ей ладонь, но руку всё-таки пожала. — Приятно, просто Шинку, — она улыбнулась уголками губ, заметив, как тот смутился. Дразнить человека за его неуверенность было глупо, но ей очень хотелось поднять себе настроение хоть как-то. Да и парень, кажется, не сильно обиделся. — Тогда я просто Тайхо. — Приятно познакомиться, Тайхо-сан. — Нет, просто Тайхо. Мне не сто лет, хоть я и выгляжу старухой. — Т-ты совсем не похожа на старуху, — он снова поправил очки. Кажется, Шинку так делал только тогда, когда нервничал. — Я имею ввиду, что ты о-очень молодо и красиво выглядишь.       Ему потребовалось всего пару секунд, чтобы зардеть, как маковый цвет. Женщина хрипло хохотнула, отпуская его руку, чтобы прикрыть ей ещё более широкую улыбку. Не то, чтобы ей не было приятно от случайного комплимента этого юноши, но что-то в нём было. Милый и немного глуповатый. — А ты за словом в карман не полезешь, просто Шинку, — он, кажется, готов был умереть на месте от стыда. Ещё бы, он, совсем ещё сопливый пацан, и взрослая женщина, у которой опыта в сто раз больше, чем у него! Он был уверен, что теперь она думает о нём, словно бы он делает это всё, чтобы обольстить её. Но это ведь было не так. — Не переживай, я дурного не подумаю. Всё в порядке, мне правда приятно.       Женщина о чём-то задумалась, а затем, достав из кармана ручку и блокнот, в котором она делала списки покупок, чтобы её дырявая голова ничего не забыла, принялась что-то строчить в нём, прикусив колпачок от ручки зубами. Как заметил Шинку, он весь был искусан и напоминал что-то, что дали в руки годовалому ребёнку, у которого режутся зубы. Эта абсолютно дурная привычка Тайхо прошла с ней через года ещё со школьной парты, где она изображала усердную учёбу и корпела над итоговыми по математике. Она сгрызала абсолютно любую канцелярию — ручки, карандаши, кисти для каллиграфии, маркеры и линейки. — Держи. Я прозябла, да и пакет на сырой траве промокнет, — она протянула растерянному парню, вскочившему вслед за Тайхо, вырванный из сцепки колец листок, сложенный пополам. Ручка и блокнот оказались на своём месте в кармане кофты, а пакет теперь покоился у неё в левой руке. Женщина слабо улыбнулась ему, ожидая, когда тот развернёт бумагу.       На улице Хосокава есть кофейня, под красным навесом. Я бываю там иногда, сижу часов до семи. Если хочешь, можем встретиться.       Она совсем легко поклонилась, как кланяются друзьям или хорошим знакомым, и прошла мимо него, направляясь в сторону торгового квартала Тумана. Парень судорожно запихнул записку в карман штанов и окрикнул её, почти забыв, что хотел сказать по началу. Это и была его конкретная цель, из-за которой он начал разговор с незнакомым человеком, которого наблюдал в одном и том же месте уже почти месяц. Тайхо намного позже узнает, что он живёт неподалёку, а ещё позже — что он весь этот месяц решался просто подойти к ней. — Тайхо! — когда она обернулась, держа обеими руками взмокший от холодной банки газировки и росы на траве пакет, он продолжил. — Попробуй есть больше фруктов. Цитрусовые, например. Поможет, чтобы быстрее бросить!       Она кивнула, итак прекрасно зная о том, что ей посоветовал парень. В прочем, совет и вправду мог быть довольно дельным. На секунду ей подумалось, что во время их короткого общения от неё могло нести куревом, и она подышала в кулак, опасаясь, что могла создать неприятное впечатление. Женщина не поняла, почему её вообще волновало то, что случайный пацан с улицы подумает о ней и её вредной привычке, но это задело.       Точно брошу. Прям сегодня.       И она бросит. А потом купит новые духи, отстирает юбку и сбреет отросший затылок, вернув старую и удобную ей причёску. Ей кажется, что так лучше, а не потому, что она хочет понравиться какому-то лохматому пареньку. Точно не из-за этого.