Вечное счастье

      — Дазай-сан, — ну же, открой глаза, ведь тебя зовёт такой прекрасный голос — радостный и смеющийся, словно только что произнесли смешную шутку. Запах розового сада пробирается в нос, ветерок щекочет лицо и бросает на него тёмные пряди. — Дазай-са-ан, — и голос смеётся снова. К лицу тепло прикоснулись чужие руки, закрывая глаза.       Холодно.       Осаму вздрогнул и потянулся руками вслепую. Тут же наткнулся на талию — обхватил и услышал удивлённое аханье.       Если всё-таки открыть глаза, то первое, что он увидит — светлые пряди. Ацуши смахнул волосы с лица и вновь улыбнулся, отводя взгляд, смущаясь чему-то своему. А может, смущаясь Дазая. Накаджима даже не знает, куда деть руки — водит ими по покрывалу, что-то ищет. Он пытается найти решимость для объятий, но её отчаянно не хватает.       — Почему ты… — Дазай только подал голос, как Ацуши встрепенулся, нахмурился и приставил к его рту указательный палец. «Молчи, просто молчи», — и суицидник проглотил свой важный вопрос.       Большое-большое покрывало в бело-красную клетку было в меру мягким и в меру ровным, а позади Ацуши громоздились корзинки — с фруктами, закусками, напитками, булочками… Слишком много еды для обычного выходного пикника. Будто они проведут тут весь день. Справа, в траве, лежал велосипед. Какой-то слишком простой, с милой корзинкой, полной полевых цветов.       — А велосипед что, сбежал из старых американских фильмов? Где девушки с цветами отчаянно пытаются понять, что они в романтической комедии? — Осаму пробежался пальцами по боку доверчиво подставленной чужой талии. Что-то было не так. Разве он и Ацуши — одно целое, разве они могут сидеть так близко? Неуверенность в их положении пугала. И завораживала.       И лицо почему-то у ученика стало недовольным. В шутку, умильно-недовольным, но, на деле, Ацуши лишь больше развеселился — его руки без перчаток оказались у Дазая на плечах, а бледное тело почти прижалось.       — Ты сам его выбирал, разве нет? — лицо становится ещё более светлым у Ацуши. Его слова никак не связаны с реальностью — спокойные, уверенные. Вокруг с розовых кустов и деревьев с персикового цвета лепестками опадают эти самые лепестки. Причём так, что все они летят и лежат вокруг, но на покрывало и еду не падают. Хитрые какие.       Осаму улыбается, сомневаясь. Зато он может держать руку Ацуши, поглаживая шероховатыми пальцами чужую кожу, точно так же чуть повреждённую. Он может набраться небывалой отваги, навеянной странным местом, забыть о своих попытках не совершать ошибок и поцеловать бледную руку-без-перчатки.       И ничего страшного не случится, даже в его голове — никакой ненависти к себе за содеянное; а земля не разверзлась и сад не сгнил. Ацуши сжал его руку, растеряв совсем спокойствие.       Он сделал, что хотел, не получив никакой почти реакции. Осталось только отпустить чужую руку и приняться за пикник, или покататься на странном велосипеде. С этой мыслью он и стал отстраняться, благодарно смотря.       — Ты бы хоть раз попробовал остаться, — прошептал Ацуши слегка печально. Его лицо вновь неуловимо изменилось, а пристыженный (?) Осаму перевёл взгляд.       На Ацуши яркая юката (так странно, он обычно носит блёклое или не очень заметное), вновь расшитая цветами — их действительно слишком много здесь. Ткань не желает оставаться на месте, скользит по плечу, открывает, а Накаджима не замечает вовсе. Можно ещё немного посмотреть на обнажённое плечо, прежде чем Ацуши сожмёт упрямо свои губы, преодолеет одним махом всё внутренние барьеры суицидника и потянется.       — Осаму, потанцуй со мной.       И словно не было секундной вспышки — Ацуши вновь улыбнулся, в голосе чувствуется. Сердце пропустило удар. Это точно его знакомый Ацуши? Обескуражил своими действиями, ещё и вытащил на пикник (а Осаму был уверен, что его пригласили, он не помнил такого сада), несмотря на все попытки наставника отдалиться.       Он не мог остаться ни разу.       Конечно, они потанцуют. Отказаться невозможно, как бы силён Дазай ни был внутри. Кого он обманывает! Слаб. Утонул в восхищении в чужих глазах, завис на тёплом поглаживании по плечу и слышал музыку, песню, которой не было.       Что-то о любви и велосипедах.       Мягкие лепестки всё ещё падают идеально — избегают двух танцующих, обнимающихся, почти счастливых людей. Огибают лицо Ацуши и даже не задевают летящие ткани его юкаты.       — Ты красивый, — Дазай сжимает его в своих руках — можно, Ацуши не был против, Ацуши тянулся к нему и не отпускал, хоть Осаму пытался скрыться. — До неприличия.       — Только для тебя, — Ацуши вообще подобрался слишком близко, сошёл с ума, захватил Дазая и радуется. Летящими тканями, розовым садом, но куда больше — улыбкой, самой мягкой и смеющейся на свете. Всё ещё стесняется и себя, и своей внешности, но очень даже верит в собственную неотразимость в глазах Осаму. Щёки розовые, хоть старается притвориться.       А яркая юката ещё больше съезжает с плеч. Вот бы осмелиться ещё немного, чтобы перестать себя накручивать и стать наконец полноценным человеком, а затем наклониться с поцелуями — лёгкими и нежными. Или нет, если позволительно.       Постепенно, исчезают вопросы о том, что такое «розовый сад». За ненадобностью. Уже понятно предельно — это место, где наставнику и подопечному хорошо и уютно, где уж точно их не достанет апатия и сильная боль, тяжести, ужасы жизни. Недалеко от сада находится эфемерный дом — туда можно вернуться, но если не хочется, домик будет отдаляться при приближении, как линия горизонта.       — Я хочу быть твоим мужем, — ветерок доносит новую полугрустную фразу, когда Ацуши нежится в его объятиях.       — А если, став моим мужем, ты разочаруешься в любви? — Осаму не может согласиться. Разочаровать кого-то — всё ещё самое страшное, самое ужасное. Он не может позволить себе омрачить чужой разум. Но может сейчас обнимать, целовать руки, пока Ацуши ещё здесь, пока пикник продолжается, не начинаясь.       Ничто не изменится — ни в Осаму, ни в Ацуши. Они своё уже поменяли, теперь закостенели, и ни лучше, ни хуже, уже не будет. Мрачная мысль заползла в сердце тоской. Осталась бы там навсегда, если бы подопечный не положил руку ему на щёку (и неясно, сходить ли с ума от прикосновения или стараться отгородиться…).       Дазай уткнулся губами в чужие, сбегая от своего несчастья. И, единственный раз, в единственный день это сработало — забрало его тоску, растворило её.       Ему лишь нужно было больше Накаджимы Ацуши — недовольно на него дующегося, улыбающегося или грустящего. Хоть какого. В летящих тканях, в офисной одежде или без одежды вовсе.       «Я хочу быть твоим мужем».       Колокольчики вдалеке успокаивали, остаткам тревоги просто не суждено было существовать. Осаму покосился на ученика, замечая красные пятна по всему чужому лицу. Делает всё, чтобы его поцеловали, чтобы отдали больше внимания, и сам этого же боится. Забавно.       Нужно было отвести взгляд. Нужно было сбежать, пока не произошло непоправимой ошибки. Осаму улёгся на покрывало вопреки этой мысли, закрывая глаза. Ацуши почему сильно злится, когда так делаешь — трясёт за плечо, громко возмущается. Его вес вдруг наваливается Дазаю на туловище, что и заставляет открыть глаза.       — ...ты невозможный, — Накаджиме даже льстит, что бормотание Осаму настолько ошарашенное. Холод, наступивший при темноте и закрытых глазах, вновь исчезает. Серьёзное лицо с седыми бровями и переливающимися глазами хмурится, находится совсем близко.       — Ты не оставишь меня? — Накаджима ещё и руки на его щеках устроил, сказал так испуганно, подрагивая губами, что даже мысли отказаться не возникло. Наоборот, взгляд Осаму стал тёплым, и суицидник потянул Ацуши на себя.       Целуя.       Ацуши так старается для него, для себя, для них обоих...       — Я никогда тебя не оставлю, — не покинет их пикник, пока Накаджима здесь.       Розовый сад.       Ванная комната.       Розовый сад.       Красная вода.       — Что это за шум? — спросил Осаму. Но Ацуши ничего не слышал. Не чувствовал холода, пробирающего до сердца, не открывал глаза в темноте. Осаму взглянул на его знакомое родное лицо и сам перестал обращать внимание на такие мелочи.       Шумела вода, омывая тело молодого мужчины и стекая на пол. Никто не пришёл её выключить. На часах была полночь, по старому телевизору у футона шумел какой-то сериал. А Осаму остался в красной воде и своём вечном счастье.