shanghai mosquito

Живя в мире, полном глупцов, Гун Цзюнь чувствовал себя самым счастливым из них. Он продрал глаза ровно в 5 утра и, сладко потянувшись, размял спину. Вскочив с кровати, мужчина заварил себе супер-крепкий кофе — просто всыпал в кружку, прямо из упаковки, не жалея. Если бы этот день был таким же, как предыдущий, актер мог бы поваляться до 6 утра; конечно же, он шел на эти жертвы не без причины. Съемки Анлэ проходили в спокойном и размеренном темпе, но вся обстановка невольно напоминала о событиях прошлого года: Хэнъян, жара стоит, как всегда, невозможная, и он закрывает Чжэханя от солнца веером, периодически обмахивая его. Ах, воспоминания об этих счастливых деньках заставили сердце болезненно сжаться. Он скучал. Без Чжэханя было просто невыносимо. Его бы воля, он бы каждую ночь, закончив с работой, срывался и летел бы к своему милому; и наплевать, что совсем не спал бы. К сожалению, Чжан-лаоши очень быстро отговорил Цзюня, подкрепив свои доводы поцелуями. — Господин Гун, а кто заливал мне в уши, что работа делает его счастливым? — Чжэхань не стесняясь издевался и посмеивался над нахмуренным возлюбленным. — Забираю свои слова обратно. Ничто не способно сделать меня более счастливым, чем твое круглосуточное присутствие рядом со мной, — мужчина сжимал в объятиях другого так сильно, что, кажется, даже послышался хруст косточек. — Будь послушным и хорошим мальчиком, — старший потрепал страдальца за ухом и продолжил томно: — и получишь свое вознаграждение. — Правда?! — глаза Гуна загорелись восторгом. — Да, — улыбнулся Чжэхань. — Все, что захочешь. Улыбаться было сложнее, чем он думал. Чжэхань стоял в дверях, еле сдерживая слезы. Он ругал себя за свое дурацкое поведение: не на войну же отправляет, всего лишь на работу. В командировку на три-четыре месяца. Он простонал, как от боли, и весь сжался, оседая за закрытой дверью их общего дома. Четыре месяца. Это не значит, что они совсем не будут видеться; в перерывах между своими рекламными кампаниями и лайвами мужчина собирался проведывать своего нерадивого муженька. Как только Гун Цзюнь переступил порог дома, превозмогая желание остаться, он шагал прочь, как можно быстрее. Стафф в лице нескольких девчонок и двух охранников с трудом тащили шесть огромных чемоданов. Скажите спасибо что не восемь, — хмыкнул актер и начал в мыслях планировать совместные выходные. Даже яркие вспышки фотоаппаратов не могли отвлечь его от мечтаний, а взгляд оставался таким же непроницаемым. И вот, спустя два захода на ковер к режиссеру, у него получилось урвать два свободных дня, только для него и Чжана-лаоши. Мужчина понимающе улыбнулся и выглядывал из-под толстых линз взглядом кричащем «Да, я знаю, чем вы собираетесь заниматься». Он махнул актеру рукой, завершая свою молчаливую тираду, будто благословляя его на все будущие подвиги. Пока Цзюнь собирал чемодан, Чжэхань, пребывающий в неведении, посещал уже второе мероприятие за сегодня. Совершенно выжатый, но не собирался жалеть себя; Хань не позволял себе надолго оставаться в их доме, который теперь напоминал лишь пустую и безжизненную оболочку. Из-за каждого угла не звучало «хи-хи-хи», а с кухни не доносился запах пряностей и свежесваренного кофе. Чжэхань хотел отказаться от жизни в этой бездушной коробке, в которой, кажется, даже стены смотрели на него с осуждением: мол, как ты мог его отпустить? А что я могу сделать? Это ведь работа, — оправдываясь перед стеной, выдыхал Чжэхань, уныло плетясь на кухню. Он может прикоснуться только к чайнику, потому что перед отъездом Цзюнь очень мило попросил его не сжигать дом и, черт, он не мог отказать этому щенячьему взгляду. Каждый раз отписывая возлюбленному на дурацкое милое СМС, он сам выглядел как идиот. Влюбленный идиот, у которого на лицо наползает широченная улыбка, даже от самого обычного смайлика. Из-за нее болят щеки, а еще глаза смыкаются, впрочем, не до конца: зрачки следят за новыми сообщениями из маленьких щелочек-полумесяцев. Он собирается прочитать все сообщения, и ответить на каждое. Даже на дурацкий смайлик, который Гун прислал в спешке. Их дом уже не такой светлый, а музыка не звучит из недавно приобретенной акустической системы; несмотря ни на что, Чжэхань понимает, что не может не вернуться туда вечером. В доме тихо, как и во все предыдущие вечера. Тихо и темно. Так невыносимо. Чжэхань включает свет: тусклый, лишь от одинокой лампы в углу; вытаскивает из шкафа первую попавшуюся рубашку своего мужчины и плюхается с ней на кровать. Вдохнув поглубже, он чувствует, как начинает успокаиваться и расслабляться. Он любил этот запах всеми фибрами души. Нежный и ненавязчивый eau de nuit* дополнял едва ощутимый запах пота, и это было лучшее сочетание запахов в его жизни. Укрывшись тонким хлопком с головой, Чжэхань провалился в сон без сновидений: на полностью заправленной кровати, в той же одежде, в которой приехал домой с работы. Цзюнь бы уже отругал его за то, что лег в кровать в одежде с улицы, но его ведь не было рядом… Когда звонит Сяо Ю, электронные часы сменяют цифры на 4:43, и мужчина только стонет обреченно. Планы изменились, фанмитинг перенесли на раннее утро; он уже даже не возмущается, просто плавно запрыгивает в машину, прикрывая тяжелые, словно из свинца, веки. Не протестует, потому что прекрасно понимает, если бы не работа, он бы с ума сошел от тоски по этому невозможному человеку. Один день — три осени**, да? Работа спасает мужчину от дурацких мыслей, когда Гун Цзюнь слишком долго не выходит на связь. Уже давно перевалило за шесть утра, а в переписке высвечивается лишь непрочитанное:

Спи сладко. Целую.

23:47

Пока его гримируют, Чжэхань все время отвлекается на экран телефона, надеясь, что он вот-вот вспыхнет оповещением. На экране блокировки у него стоит обычная стандартная картинка с падающими в лужу каплями дождя, но, когда экран реагирует на его лицо и, самовольно решает разблокировать интерфейс, перед его глазами появляется улыбающееся и такое любимое лицо. Все черты ему знакомы идеально: лучше, чем свои собственные. Взгляд плавно оглаживает высокий лоб, переходя на длинные ресницы, и безобидное воспоминание всплывает перед глазами против его воли: они обнимаются на маленьком, тесном диване, Цзюнь-Цзюнь полностью подмял Ханя под себя, держа его руки крепко-крепко. Их лица находятся так близко, что, кажется, скоро сольются в одно, а вот эти самые длинные ресницы порхают по носу и щекам Чжэханя, щекоча до боли. Он смеется и кричит, пытаясь вырваться, а это ужасное, но одновременно потрясающее ощущение пушистых ресничек на коже сводит с ума. Ласково улыбнувшись своему телефону, Хань слышит, как хихикают девушки гримеры, и прикладывает палец к губам.

— Чш-ш-ш.

Его красят очень быстро: нет времени на спокойные и выверенные взмахи кисточек; те летают перед глазами со скоростью света, и актер начинает грешить на свое плохое зрение, попутно приписывая себе какое-нибудь ментальное расстройство. Ему кажется, что красят его в четыре руки. Хотя нет, не кажется: нехватка времени. Несмотря на резкую смену в графике, возле сцены его уже ждет, как обычно, громкая толпа из счастливых и немного бешеных фанатов. Он улыбается так радостно, как только может и энергично машет рукой. — Привет всем, меня зовут Чжан Чжэхань, и я являюсь представителем… Улыбается вежливо, выслушивая фаната, а в голове лишь один волнующий его все утро вопрос: где Гун Цзюня черти носят? Старательно успокаивает себя мыслью о разряженном телефоне, ну, мало ли что могло случиться? Они ведь созваниваются каждый день, без исключения: услышать любимый голос, а если повезет, то еще и увидеть по-глупому счастливое выражение на лицах друг друга — превыше всего. Когда Чжан Чжэхань открывает входную дверь, его встречает до боли знакомый аромат гардений; лишь спустя несколько мгновений полных надежды, он понимает, что в прихожей на одну пару кроссовок больше, чем было, когда он уходил. Из кухни раздается тихое признание в любви***, и не задумываясь, он устремляется туда, обводя уютную обитель своего супруга волнительным взглядом. И он действительно стоит тут: настоящий, живой, из плоти и крови, а не из его, Чжэханя, воображения. Весь такой высокий, прекрасный и неземной; в своем потасканном фартуке Цзюнь выглядит совершенно потрясающе. Песня заканчивается, и мужчина оборачивается, слыша чужое прерывистое дыхание, которое, кажется, совсем скоро превратится во всхлипывания. Наскоро вытерев руки полотенцем, он роняет на пол такую ненужную сейчас вещь, готовясь ловить летящего к нему на всех парах, всхлипывающего Чжэханя. Руки на автомате обхватывают чужую талию, прижимая так крепко, как это только возможно, но не причиняя боли; он поднимает своего несопротивляющегося ненаглядного, отрывая его стопы от пола. Цзюнь чувствует теплую влагу на коже шеи, но лишь счастливо смеется, раскачиваясь на пятках из стороны в сторону. Они прижимаются друг к другу, не говоря ни слова. Песню сменяет следующая, и еще одна, но отпустить Гуна так сложно, почти невозможно; это выше его сил. Соединив губы в ласковом касании, мужчины блаженно улыбнулись, скидывая груз предыдущего месяца. Они дарили друг другу множество поцелуев: наполненных печалью до краев, соленых от слез, но таких сладких и обнадеживающих после долгой разлуки. На плите размеренно побулькивало одно из творений доморощенного шефа; запах обычного мыла и бергамота ударил в ноздри и Чжэхань дышал им; дышал, дышал, и не мог надышаться. Слезы уже высохли, и старший наконец мог отстраниться, чтобы рассмотреть возлюбленного, попутно гладя его лицо своим взглядом. — Ты ничего не видел, — с угрозой в голосе и улыбкой от уха до уха, Чжэхань касается пальцем чужой широкой груди, а тот не может не подыграть в этом маленьком домашнем спектакле. — Не видел что? — с выражением вселенской муки на лице шепчет Гун, и пятится к высокому барному стулу, чтобы усесться на него, подтягивая на колени своего парня, — Ты снова похудел, — недовольно тянет младший, прослеживая соблазнительные изгибы родного тела руками; одновременно так нежно и грубо; еще немного и Чжэхань потеряет рассудок от этих дразнящих прикосновений. Он ластится как кот, совсем не выглядя оскорбленным или обеспокоенным; утыкается лицом в длинную шею и, прикусывая нежную кожу шепчет: — Тебе не нравится? Цзюнь улыбается куда-то в чужой затылок, и выдыхает: — Как будто ты можешь мне не понравиться, — он отрицательно мычит, — неа, не бывать такому. Звонкий счастливый смех согревает израненное сердце, и Цзюнь понимает, что никогда не смог бы отказаться от этого: от влюбленного взгляда, сосредоточенного лишь на нем одном; от ласк, которые пробрались под кожу слишком глубоко; от дерзких слов, вылетающих из красиво изогнутых чувственных губ. Если ему позволят, он будет терзать эти губы поцелуями-укусами до скончания времен. — Мой мистер идеальность, — смеется Цзюнь. — Кто бы говорил, мистер влиятельность. Перенес мое мероприятие по щелчку пальцев, а? В ответ младший просто мягко улыбается, пряча взгляд. Он бережно касается изящной руки кончиками пальцев, и, беря в свою, нежно целует. На безымянном пальце, как и всегда, сверкает их обещание; не сдержавшись, мужчина прикасается губами к теплому металлу, целует везде, куда только может дотянуться, каждый миллиметр тела его возлюбленного будет сегодня зацелован — это неизбежно. — Я хотел отменить его, но Сяо Ю вовремя вмешался, — Хань смеется заливисто, тыча от восторга пальцем в чужое плечо. — Надо было его приструнить, негоже жене принца в 4 утра вставать по работе, — он все еще посмеивался, но внезапно застонал тихо, обмякая в объятиях, — господин, держите свои руки при себе, если не планируете отнести меня в спальню сию же секунду. Большие ладони сжались на упругих ягодицах с удвоенной силой, игнорируя извивающиеся телодвижения и скулеж. Как бы Чжэхань не извивался, из крепкого захвата выбраться было невозможно. Он, кажется, совсем не хотел уходить от прикосновений, наоборот хотел почувствовать их сильнее; ощутить тепло чужого тела своей кожей. — А что, если планирую? — дерзко прошептал Гун Цзюнь в покрасневшее ухо старшего. Как он смеет дразнить меня?! Возмутительно! Да, побыстрее, пожалуйста, только не медли, — хотел кричать Чжэхань, но мог только кусать губы и ерзать на чужих острых коленках, стараясь при каждом движении тереться членом о бедро. Он никогда не скажет этого вслух, но ему и не нужно — Цзюнь все понимает. Старшему нравится, когда его носят на руках, даже если он для приличия громко возмущается. Ему так сильно нравится ощущать себя маленьким и хрупким рядом с Цзюнем; Хань наслаждается его заботой, и ничего не может с этим поделать, остается только подчиниться своим желаниям, о которых раньше даже не подозревал. Цзюнь тянется к плите своей длинной рукой и выключает ее. — Вообще-то, я собирался сначала покормить тебя. — К черту еду. — Может, мне стать твоим обедом? — хихикает Цзюнь и Чжэхань не может не согласиться на такое заманчивое предложение. — Побыстрее, господин Гун, иначе я весь… сгорю, — последнее слово Чжэхань выдыхает немного рвано: партнер подхватывает его под задницу и, в несколько больших шагов, пересекает пространство между кухней и спальней. Мужчина не успевает поразиться такой скорости, ведь его безжалостно кидают на кровать. Фартук и черная футболка стремительно летят в угол, а Хань плавится от наслаждения, попадая под атаку чужих губ и рук. Но все же, он не в том положении, чтобы жаловаться. — Диди…

— шепчет Гун Цзюнь, и мурашки в ту же секунду покрывают все тело старшего.

Ему слишком нравится это. Слишком. Ноги Чжэханя крепко обхватывают чужую талию, а руки живут своей жизнью, во всю рисуя ногтями порочные следы их томного наслаждения. На съемки дорамы Гун Цзюнь возвращается покрытый комариными укусами.