Курс на край света

      В палате витал насыщенный аромат цитрусов — это родители принесли Маюми вкусненького, дабы хоть как-то скрасить её прибывание в тоскливых белых стенах. В более раннем возрасте Маюми уплетала апельсины за обе щеки, а потом мучилась от того, что желудок как будто взяли в руки и начали выкручивать во все стороны. Меры она тогда не знала, и даже после непростого периода «болезни» возвращалась к любимой ягоде, упиваясь ей с райским наслаждением. Но с того дня апельсины шли в употребление в адекватном количестве.       Кусок в горло не лез, поэтому Маюми уже несколько минут держала очищенный плод в руках. Разглядывала всё тот же непримечательный пейзаж за окном, который никогда не менялся, пока сок от шкурки намертво впитывался в кожу рук.       Девушка чувствовала опустошение ещё до того, как попала в больницу, но после шумного конфликта с Баджи, в курсе которого были все, кто находился поблизости, Маюми словно перестала чувствовать вообще что-либо. Не было больше света, даже маленького огонька, который Кейске мог зажечь одной своей улыбкой. Он бы точно вытащил её из этой бездны отчаяния и боли, но Маюми отвергла его. Слова мощным потоком лились из её уст, а она не могла их остановить.       Маюми упорно убеждала себя, что поступила правильно. Нет смысла водить человека за нос, раз нет сил больше скрывать правду о фальшивых чувствах. Так она только потратит своё и чужое время, сделав хуже обоим.       Но если это подлинно, как продолжала утверждать Маюми, почему на душе так гадко? Естественно, обманывать кого-то никогда не доставляло ей удовольствия, но здесь было что-то другое. Как будто дело совсем не в обмане. Ответ торчал на поверхности точно сук, и стоит выбросить руку вперёд, как ты за него ухватишься. Но руки Маюми были слишком короткими, а разум — уставшим. Мозговой процесс сейчас отнимал слишком много сил.       Внутри Маюми тихо воет угрюмый северный ветер, а вокруг — сплошная тьма, непроглядная. Протяни руку дальше своего носа и больше никогда её не увидишь. А порой казалось, что, стоит коснуться тьмы, как она поглотит тебя окончательно. Чёрная и тягучая, словно нефть, она засосёт со всеми чувствами и сотрёт с лица земли. Никто о тебе не вспомнит и не придёт спасать.       К Маюми приходил миловидный мужчина с бородой, называвший себя детским психотерапевтом. Он был первым, а после разговора с ним, чуть позже, пришёл второй дядька — уже психиатр. Они, как правило, решают более глубинные проблемы и относятся к разновидности врачей. Тут уже недостаточно просто прийти и выпалить всё, что грузом лежит на душе и получить в ответ наставления.       Одним словом, если у вас есть подозрения на серьёзные расстройства — вас отправят к нему. Видимо, детский психотерапевт порекомендовал отправить Маюми к мозгоправу. Ему чем-то не понравились её ответы, в то время как сама Маюми считала их абсолютно обычными. Так бы отвечал каждый, у кого в жизни сейчас непростой период. Но психотерапевт так не считал и видел в этом проблему.       Видите ли, какая ирония: докторов никто не любит, несмотря на то, что они помогают и спасают жизни. Или же правильнее сказать не самих докторов, а их методы лечения. Приятного там, зачастую, мало, либо же приятные моменты напрочь отсутствуют. А от больничного запаха всегда воротит. Крутит внизу живота, учащается сердцебиение и повышается тревожность, как будто уже знаешь наверняка, что с тобой в кабинете собираются делать кошмарные вещи.       Психиатр пытался вывести Маюми на диалог и, дабы не усложнять задачу ни ему, ни себе, Маюми с неохотой шла на контакт. Косо смотрела на него, и тем не менее отвечала на все вопросы. Даже на те, на которые не хотелось отвечать. Если начнёт сопротивляться — отправят в дурку первым же поездом, а Маюми считала себя абсолютно здоровой. У неё нет ПРЛ и она не псих, просто запутавшаяся пятнадцатилетняя девочка. Взрослые любят разводить панику. Даже там, где в этом нет нужды. В результате Маюми приходится пожинать плоды их тревог.       Внимание постоянно рассеивалось, то ли специально, то ли неосознанно. Маюми желала отгородиться от неприятного типа, нарекшего себя врачом. Его вопросы практически не отличались от вопросов первого специалиста: большинство были про ощущения, питание, работоспособность и мысли. Если ей отправят кого-то третьего, и у него тоже будет борода, Маюми за себя не ручается. Набросится на него и вырвет все волосинки до одной. Сделает за Барбершоп всю работу, причём абсолютно бесплатно. Можно даже не говорить ей в конце: «Спасибо», она как-нибудь перебьется.       Маюми видит эту натянутую улыбку на его губах и хочется растянуть её ещё шире, до самых ушей, чтобы этот противный рот разошёлся по швам. Когда она успела так обозлиться на всех? Ей ведь пытаются помочь, сделать как лучше, но она отталкивает всех. Оттолкнула любовь (?), родителей, друзья сделали это без её помощи ещё в самом начале, а теперь пришла очередь врачей.       Мама с папой напрасно тратят время, потому что Маюми не помочь. Что-то заклинило в мозгу в тот злополучный день, и в ней держится стойкое ощущение, что ни один мозгоправ это не исправит. Она поломанная кукла, редкую и дорогую запчасть которой нигде не сыскать. Единственное, чего бы Маюми хотелось, так это чтобы от неё наконец все отстали. Перестали копаться в её голове и предоставили долгожданный покой.       Очередной врач уходит из её палаты. Он держался до последнего, но через маленькую щель закрывающейся двери Маюми уловила зорким взглядом, как уголки его губ опустили. Вот ты и попался на своём притворстве, чёртов лицемер. Думает, что весь такой из себя профессионал, но Маюми читает его, как открытую книгу. Никакая мелочь не ускользнёт от неё. Раскусит любого, как грецкий орех. И неважно, насколько прочная твоя скорлупа.       Маюми снова остаётся одна в тихой палате. Присутствие психиатра притупило поток мыслей, но стоило остаться одной, как всё закрутилось по новой. Те же мысли, те же вопросы, и никаких ответов. Ничего не поменялось.       Через минут десять после ухода врача Маюми в который раз навестили родители. Она смотрела на них и видела насквозь. О многом говорили уставшие, измученные лица от пережитого стресса, хоть на губах и застыли стойкие улыбки. Родители всячески пытаются поговорить с дочерью, подбодрить её и параллельно вывести на разговор. Они не наседают, пытаются сделать всё аккуратно, как если бы паяли декоративный кораблик из маленьких деталей. В таких тонких делах важно терпение и неторопливость.       Не описать словами, что испытывали родители Маюми. Они ничего не знали, потому что их дочь упрямо молчала, закрывшись от них на десять замков, и ни в какую не хотела открываться. Маюми всегда была разговорчивой, ничего не утаивала и делилась практически всем происходящим в её насыщенной подростковой жизни. Муж с женой не могли нарадоваться, глядя на неё. Такая ухоженная, жизнерадостная и активная — разве можно желать большего?       Маюми была прекрасным цветком, который они выходили и взрастили самостоятельно — с помощью методов воспитания и любви, которая витала в их доме. А сейчас всё это куда-то исчезло. Оказалось, что этой любви было недостаточно, раз уж Маюми не готова поведать страшную тайну даже им.       Неужто вся их счастливая жизнь была иллюзией? Они так и не смогли стать для Маюми настоящими родителями? Даже после всего, что они для неё сделали, она хотела вернуться к истокам. К настоящей семье, своим биологическим родителям, по чьим жилам течёт родная кровь.       За эти сутки Юкимуры опросили всех, кого только могли. Нарыли контакты знакомых Маюми, лично объездили каждого. Но никто не мог ответить на их вопросы, потому что знали не больше них.       Оказывается, Маюми встречалась с мальчиком на год младше неё, из другой школы... Стоит ли говорить, что его внешний вид и манера поведения их обеспокоили? Невооруженным глазом поймёшь, чем именно занимаются мальчики вроде него. Всякой дребеденью, опасной для жизни и здоровья. В простонародье — хулиган. Как их замечательная Маюми связалась с таким типом было для них очередной загадкой. Ребусом, который они не могли разгадать.       Когда Маюми оправится (и если оправится вообще), Юкимуры обязательно проведут с ней профилактическую беседу. Без криков и скандалов, но поговорят. Попробуют вразумить свою проблемную дочь. Этот парень — не лучшая кандидатура для неё. С ним можно ждать только беды, об этом говорят побитые костяшки и пластыри по всему телу.       Как бы родителям не хотелось провести с Маюми больше времени, это было бесполезно — отстранённость стояла между ними непреодолимой стеной. Девочка стала совершенно другим человеком, и оба родителя впервые подумали о том, что не знают собственную дочь. Вернее, эту её сторону. Всегда ли она таилась в Маюми и вылезла в результате неизвестного толчка, некого триггера, или же это приобретённое качество?       До Маюми дошёл слух от слишком громко шепчущихся медсестёр, что в ближайшее время её переведут в другую больницу. Специально для таких нестабильных подростков со сдвигом в голове. Они ещё не знают, но Маюми никуда не собирается переезжать. Будет интересно посмотреть на то, как они пытаются ловить её, пока она носится от них по всей палате. А может, Маюми сбежит ещё до этого, что будет не так весело, зато без мороки. Она ещё не определилась.       Поток посетителей не заканчивался. Днём к ней наведался кто-то ещё. Стук в дверь дёрнул за рычаг, отвечающий за раздражение. «Да почему вы просто не оставите меня в покое?», эти мысли всплывали в её подсознании каждый раз, когда она слышала шуршание за дверью.       Кто-то мялся перед тем, как войти, словно не был уверен в том, что увидеться с ней — хорошая идея. И знаете, а он ведь прав. Ещё парочка таких визитов и Маюми сорвётся, забыв о воспитании. Швырнёт в незваного гостя первое, что под руку попадётся. На последствия плевать.       Стоит двери отвориться, как всё её тело готово провалиться сквозь матрас вместе с бешено клокочущим сердцем. Противоречивые чувства налезают друг на друга, толкаются, но никто не занимает лидирующую позицию.       — Здравствуй, — скромно приветствует её мужчина, закрывая за собой дверь. Биологический отец. Здесь. У неё в палате. Это галлюцинации, вызванные таблетками, которые в Маюми пихают пачками? Иначе ведь и быть не может.       Что ему нужно? Зачем он пришёл? Какую цель он проследует? Вихрь мыслей закружился в голове, и комната вокруг начала плыть, как после карусели в парке аттракционов. Родители водили Маюми туда, когда ей было лет семь, поэтому она с уверенностью может сказать, что ощущения совпадают.       Мужчина выглядит зажатым, даже напуганным. Маюми кажется, что она даже видит пот на его ладонях. А ещё он постоянно «незаметно» вытирает их о штанину.       Он проходит к её кровати и занимает стул, который поставили специально для таких случаев возле неё. Посетителей ведь было пруд пруди.       — Моё имя Ясухиро... Ты меня помнишь?       — Помню, — с усилием выдавливает из себя одно единственное слово Маюми. На большее просто не способна. Мозг отключился, стоило Ясухиро объявиться.       Маюми ждёт какого-то подвоха. К примеру, что его сумасшедшая супруга поджидает под дверью, чтобы ворваться сюда и вырвать ей все волосы.       — Я пришёл один, — словно прочитав её мысли, заверяет ту Ясухиро.       — Как вы узнали, что я здесь?       — Твои... родители приехали к нам, — отвечает мужчина, неловко поправляя очки. Непривычно называть свою родную дочь чужим дитя. — Нашли наш адрес у тебя в комнате. Расспрашивали нас обо всём. О тебе. Спрашивали, не вела ли ты себя странно, не произошло ли что-то плохое, что могло тебя расстроить, — он грустно усмехается, вспоминая тот день, когда Маюми пришла их навестить. Ей предоставили не самый радушный приём, и ему по сей день до жгучей боли стыдно. Стыдно за свою беспомощность, за поведение жены, за то, как распорядилась их жизнями судьба.       — И зачем вы пришли? Пожелать мне скорейшего выздоровления? — через слова Маюми сочился нескрываемый сарказм. Из-за её резкости мужчина начал нервничать только сильнее: всё чаще елозил ладонями по ткани штанов и поправлял очки. — Мне это не нужно.       — Маюми, я хочу задать тебе очень важный вопрос, после которого последует длинный ответ. Я не хочу наседать и только усугублять твоё состояние, но мне кажется, что будет правильным для начала узнать твоё мнение.       Впервые за долгое время Маюми почувствовала какое-то тепло в груди. Как будто маленький вечерний фонарик слабо загорелся, но его света вполне достаточно, чтобы согреть её. Вызвано ли это тем, что кто-то впервые захотел узнать её мнение? Маюми ещё не знает, про что именно Ясухиро хочет спросить, но это и не важно. Он считается с ней, а это уже достойно уважения.       — Спрашивайте.       — Я был ошарашен, когда ты появилась на пороге нашей квартиры. И в то же время счастлив, — конечно, куда же без томительного вступления. Но, на удивление, Маюми внимательно слушает, вникая в каждое сказанное им слово. — Я никогда не думал, что увижу тебя снова. Свою родную дочь, с которой позволил поступить так ужасно.       — Позволили?       Он кивает.       — А сейчас я задам тебе тот самый важный вопрос, — Ясухиро выдерживает короткую паузу. — Ты хочешь узнать, что было до того, как ты попала в приют и что послужило причиной?       Воздух отнимается сразу. Маюми охватывает паника, ведь она забыла как дышать. Она точно не ослышалась? Ей достаточно дать своё согласие, чтобы получить ответ на вопрос, за которым гонится вот уже столько лет? Маюми слабо верилось в это, поэтому она недоверчиво соглашается и выжидающе смотрит на Ясухиро.       Она всё ждала, что он разразится хохотом, ударив себя по колену, примет расхлябанный вид и сообщит, что всё это было лишь шуткой. Он будет смеяться с того, что она так наивно повелась, а Маюми будет сгорать со стыда.       Но ничего из этого не произошло. Даже близко к правде не стояло.       — Ты родилась не в самый подходящий момент... — начал Ясухиро, и уже с первой фразы стало ясно — ему нелегко говорить об этом. А рассказать он должен всё, ничего не утаивая. Ведь именно за этим он здесь. — Ни я, ни Ая не были готовы к рождению ребёнка. Финансовое и моральное состояние были нестабильными, всё было так запутанно... На тот момент я не мог представить себя отцом, который будет отдавать всего себя ради семьи. Но стоило увидеть тебя в первые минуты твоего рождения, как я понял, что ты — самое большое счастье, которое случалось в моей жизни. Лучик солнца, пробившийся через деревянные доски, приколоченные к моему окну.       Маюми постаралась сглотнуть настолько тихо, насколько это было возможно, чтобы Ясухиро не заметил и не догадался, что она с трудом сдерживает ком в горле, который в любой момент может перерасти в неконтролируемый плач.       Как незнакомый человек, который безжалостно бросил её одиннадцать лет назад, может с таким теплом отзываться о ней? Называть самым счастливым моментом своей жизни... Всё это походило на сказку, наглую ложь, которую он усердно впаривал ей. Возможно, в прошлом Ясухиро ходил по квартиркам и втюхивал необычайно-инновационный-пылесос-который-навсегда-изменит-ваше-восприятие-и-в-разы-упростит-вашу жизнь.       — У нас с Аей всегда были непростые отношения. Ещё до свадьбы мы постоянно вздорили, но без друг друга нам было ещё хуже, чем вместе. И все вокруг твердили, что конфликты между влюблёнными — это нормально, и все через это проходят. Это чистая правда, но наши разногласия переходили все границы. Сейчас я понимаю, что предложение создать семью было ошибкой. Мы были неготовы, но всё равно пошли на этот риск. Думали, что быт нас сблизит, но он только усугубил ситуацию.       А потом появилась ты — такая маленькая, хрупка, беззащитная. Когда я держал тебя на руках, то мир заливался яркими красками. Крики Аи на фоне заглушал твой заливистый смех. Ты всегда смеялась, поэтому я в шутку звал тебя «Смешинкой».       Во взгляде Ясухиро отчетливо отображаются воспоминания из его жизни. Это цветные картинки, и они даже двигаются, сменяя одну за другой. Маюми сидела неподвижно, моментами даже не дышала. Боялась напомнить о себе и прервать Ясухиро. Вдруг напоминанием о себе она спугнет его от этих дивных воспоминаний.       Она жадно хваталась за каждое его слово, вкладывая или даже вбивая их себе в голову. Ведь это были воспоминания о ней, и больше она не сможет узнать о них ни от кого другого.       Ей нужна была эта доза тепла, которая поможет ей продержаться на плаву ещё немного. Даже если её поместят в дурку, она будет открывать эту книжечку с воспоминаниями Ясухиро и перелистывать страницы, оживляя эти моменты в своём воображении.       — А потом у Аи началась послеродовая депрессия, — всё хорошее так резко оборвалось, и Маюми оказалось сложно переключиться на негативный лад. Она хотела остановить Ясухиро, чтобы остаться в этом летнем саду с вечно греющим солнцем. И этим солнцем была она. Но даже солнце порой заслоняют грозовые тучи. — Я никогда не подозревал, что это может с ней произойти. Возможно, виной стали особенности её характера — она нередко могла ходить угрюмой без особой на то причины, — но это сильно подкосило нашу семейную идиллию. Если она вообще когда-либо присутствовала в нашем доме.       Ая нянчилась с тобой, когда я целыми днями пропадал на работе. Помню, как приходил домой уставшим, меня встречала растрёпанная жена и при первой же возможности передавала тебя мне в руки. Сама же уходила в спальню и моментально засыпала, стоило щеке коснуться подушки. А я с радостью разглядывал твоё круглое личико и курносый носик. Садился на диване в гостиной и любовался. Порой даже чуть не засыпал, но быстро бодрился и относил тебя в колыбельную.       Всё усугубилось, когда ты начала подрастать и пришло время прорезаться первым зубкам. Ты становилась всё более шумной, а Ая никогда не выносила шум. Но деваться было некуда, и она часами напролёт сидела у твоей кровати или носила на руках, пока ты не заснёшь.       Наши ссоры зачастили, а когда мы кричали — просыпалась ты и начинала громко плакать. Это распаляло Аю только сильнее. Я всё чаще стал замечать её дёргающийся глаз, бормотание — она говорила сама с собой, — и дикий взгляд в сторону твоей колыбельной, стоило тебе издать малейший писк.       Маюми слушала и теперь уже совсем не дышала. По крайней мере, ей так казалось. Она не слышала своего дыхания. Как и биения сердца. Казалось, что органы дружно остановили процесс работы и кровь перестала циркулировать по венам.       Судя по всему, Ясухиро близок к концу, а Маюми уже не уверена, готова ли его дослушать. Чем ближе они к финалу, тем страшнее ей становится. Это очень сложно — слушать и понимать, что вся эта ужасная история о тебе. Пускай Маюми не помнит абсолютно ничего из этих моментов, но она была её непосредственным участником — это неизменный факт.       — Мне стоило отправить Аю к врачу сразу же, как только начали проявляться беспокойные симптомы... — коря себя за свою мягкотелость, кается Ясухиро. Он потирает лоб, забирается под оправу очков и массирует пальцами грустные глаза. Пытается всячески стряхнуть это липкое чувство, намертво приевшееся к нему.       Маюми знакомо это чувство — когда не можешь избавиться от мерзкого ощущения на себе, сколько не пытайся. Как оказалось, Ясухиро тоже живет с этим чувством, и живет даже дольше, чем Маюми.       Какого ему было просыпаться каждое утро с чувством сожаления? Он здесь, перед ней, и она может спросить его обо всём, стоит только захотеть. Но она молчит. По её взгляду сразу хочется сказать, что она иностранка, которая не понимает ни слова, но по интонации и измотанному виду собеседника понимает о непростом рассказе, который ей пытаются поведать.       — Один раз я вернулся домой и по привычке пошёл к твоей кровати. Тебя там не оказалось. Я удивился — неужто Ая добровольно взяла тебя на руки? Во мне промелькнула надежда, что всё ещё может наладиться. Всю усталость после работы как рукой сняло!       Я на радостных парах побежал искать вас по всему дому. И нашёл. Но только Аю. Она спокойно сидела на диване, смотрела на потухший телевизор. Тебя у неё на руках не было.       В пальцах Маюми стало покалывать. Она может остановить Ясухиро одним жестом, не обязательно даже говорить с ним. Но, на свой страх и риск, Маюми продолжает молчать. Зато теперь она отчётливо слышит, как бьется жизненно важный орган о клетку рёбер. Маюми ещё жива.       Ясухиро продолжил рассказ, а Маюми словно видела развернувшуюся сцену своими глазами. Сидела в пустом кинотеатре, завороженно вытаращившись на экран и жуя попкорн.       — Ая, — настороженно обращаюсь я к жене. — Где Маюми?       Когда она медленно повернула ко мне свою голову, словно кукла из старых ужастиков нашей молодости, где всё выглядело неправдоподобно, я испугался. Мне казалось, что я смотрю на безумного мертвеца. Она долго молчала и я занервничал ещё сильнее. Ая впервые была такой спокойной, но меня это совсем не радовало. Я чувствовал, что что-то не так. На губах играла легкая улыбка — она бы выглядела доброй, если не знать всей ситуации.       — Гуляет, — отвечает мне Ая. Я был в растерянности. Как трёхлетний ребёнок может гулять, причём без присмотра взрослых? Ты быстро училась и уже вполне могла сделать несколько неуверенных шагов, но они по-прежнему были слишком нестабильны, поэтому ты постоянно падала.       Я пытался сгенерировать в голове локацию, где ты могла оказаться. Прикинул неадекватное состояние жены, попытался мыслить, как она. И в ужасе осознал — веранда.       Я тут же ринулся туда и оказался прав. Мне удалось найти тебя в груде старых вещей: старый велосипед, балки, оставшиеся после ремонта, рулон обоев. Ты лежала в самом сердце бардака.       Вытащив тебя из под завала я убедился, что с тобой всё нормально, и с облегчением заметил, что ты просто спала. Это была середина осени. В тот год она вышла суровой и долго продержаться на улице без верхней одежды было тяжело. И я не знал, сколько ты здесь пролежала, но руками чувствовал исходящее от тебя тепло. «Жива», мысленно выдохнул я, но вспомнил про жену.       Я никогда не умел злиться. Даже в такой кошмарной ситуации я не мог в полной мере накричать на жену, а уж тем более поднять на неё руку. Выбить из неё всю дурь и пропихнуть туда правила поведения с детьми.       — Ты сумасшедшая, Ая? — вернувшись в зал и застав её в том же положении, спрашиваю я. Мне хотелось плакать. Впервые за всё это время мне пришлось сдерживать слёзы. Я испытывал жалость к себе, к тебе и к своей больной жене. — Она ведь могла замёрзнуть, о чем ты только думала?!       Ая молча поднялась, её движения походили на движения робота, которым внутри управляет механизм. Она подошла ко мне и взяла тебя на руки, а потом пошла в спальню, чтобы уложить тебя в кровать. Даже немного посюсюкалась с тобой, якобы показывая, что всё нормально и она не желала тебе зла. Просто не подумала о последствиях, сглупила, все ведь совершают ошибки.       И даже тогда я не повёл её к врачу. До последнего отказывался верить, что Ая нездорова. Считал, что это всего лишь усталость и скоро она пройдёт и Ая полюбит тебя так же, как я. Да и денег было, как кот наплакал, мы бы не потянули дорогостоящее лечение психолога...       К сожалению, моя беспечность повлекла за собой серьёзные последствия. Я слишком поздно понял, что Ая скрывала свой коварный план за ширмой депрессии. Я жалел её, не давил, всё набрасывал бесценное время. Думал и верил, что скоро это закончится. Мы станем счастливой семьей и забудем об этом, как о страшном сне. Ты будешь расти в нашем доме, окутанная любовью, и никогда не узнаешь о непростом периоде нашей жизни. Это должно было стать нашей страшной семейной тайной. У всех ведь они есть.       Но в тот день, когда всё перевернулось с ног на голову, Ая зашла слишком далеко...       Я как обычно возвращался домой. Та ситуация с верандой стала забываться, Ая больше не вытворяла ничего подобного. Я был убеждён, что мы близки к той самой идиллии, но стоило мне открыть дверь и шагнуть за порог, как я почувствовал специфический запах тухлых яиц. Нос заложило мгновенно. Я узнавал этот запах. Когда-то в детстве у нашей семьи прорвало трубу и произошла утечка газа, которую быстро устранили.       Я бросил портфель на пол и первым делом побежал открывать во всём доме окна. Посчитал, что так будет правильнее: ведь иначе я не смогу ничем помочь, если задохнусь. Только потом я подумал о вас с Аей. Испугался, что вы могли надышаться этой дрянью и умереть. А ты так тем более. Ты ведь была совсем крохой, твои легкие могли не выдержать такой нагрузки ядовитого запаха.       Как только в дом стал поступать свежий воздух, я метнулся на кухню. И застыл в оцепенении. Там стояли вы с мамой, и Ая была в относительном порядке. Она держала тебя на руках, но не как обычно. Ая держала тебя как можно ближе к плите, откуда исходил газ. Держала трепетно, как будто боялась уронить, и терпеливо наблюдала за тем, как ты, морщась, дышала им.       Конечно же, я сразу бросился выключать плиту, как только заморозка во всём теле прошла. А потом забрал тебя. Посмотрел на невозмутимую Аю и не смог вымолвить ни слова. Мне было страшно от того, что я видел перед собой. В тот момент Ая перестала существовать для меня, как человек.       — Я или она? Выбирай, — сказала она мне напоследок и, шаркая тапочками, ушла в другую комнату. Я отложил размышления на потом. Тогда было важно убедиться, что ты выживешь, поэтому я вылетел из дома, позабыв свой бумажник, и повёз тебя в городскую больницу.       Как и ожидалось, ты надышалась газом, но до отравления, к счастью, не дошло. И всё же твоё дыхание было пугающе слабым, поэтому тебя оставили на ночь в больнице, чтобы понаблюдать за твоим состоянием. Я же поехал домой, пообещав приехать завтра утром и оплатить все процедуры.       Домой я вернулся никакой. Запах газа окончательно выветрился к моему приезду. Я снова застал Аю в зале: она по-прежнему смотрела выключенный телевизор. Это стало её странным хобби, но на тот момент я уже понимал, что все эти мутные взгляды, странное поведение, бормотание — всё это было игрой одного актёра.       В тот вечер я сел рядом с ней на диван и выпалил всё, что лежало у меня на душе долгие месяцы. Объяснил, что так больше не может продолжаться. Она согласилась со мной, и я, старый дурак, снова преждевременно обрадовался. Решил, что она наконец-то одумалась.       — Отвези её в Детский дом и оставь там, — вот, что она сказала мне вместо слезливого раскаяния. Я не спал всю ночь, бесцельно глядел в потолок и думал. Думал, думал... А на утро поехал в больницу и забрал тебя.       Ясухиро привычным жестом поправил очки и сгорбился, скрепив руки в замок, облокотившись предплечьями о колени.       — А что было дальше ты и сама понимаешь.       Рассказ подошёл к концу, а голос так и не вернулся к Маюми. Как же быстро сменялись её эмоции за это время. Начиналось всё красиво: она буквально чувствовала, как вокруг витала ласка и забота, которую нередко встретишь в любящих семьях. А потом кто-то взял кувалду и разнёс крепость, ведущую в их счастливое королевство, вдобавок спустив с поводка кровожадных монстров. Королевство было безжалостно уничтожено о реалии этого мира.       — Я сказал, что вся сложность лечения заключалась в деньгах, но это не совсем так, — Ясухиро замолкает, настраиваясь на то, чтобы сказать об этом вслух. Весь рассказ он тщательно избегал с Маюми зрительного контакта, но теперь он поднял на неё глаза полные раскаяния и стыда. Стыда за свой дряхлый характер и за свой гнусный поступок. — Я не чаял души в Аи. Ещё задолго до свадьбы она запала мне в душу и с тех пор не выходит. Я не мог разлюбить её даже после всего, что случилось, и поэтому предпочёл тебе её.       Я не представлял своей жизни без неё. И сейчас не представляю. Сколько бы мы не ссорились, что бы она не делала, я не смогу её бросить. Она — причина, по которой я дышу. И пускай между нами давным-давно пропала искрящаяся страсть, но я чувствую Аи, как никто другой. А она чувствует меня. Никто не способен так хорошо понимать меня. Это под силу только ей. И я не был готов потерять такого человека и воспитывать ребёнка в одиночку.       Я очень перед тобой виноват, Маюми, но и ты меня пойми!       Ни с того ни с сего от извинений он ловко перешёл к оправданиям. Маюми смотрела на него не моргая. Глаза попросту не смыкались. Она не смотрела сквозь него, нет. Буравила в нем дыру взглядом больших карих глаз. Её собственные чувства и неопределённое отношение к этому человеку смешались в непонятную кашу.       — Проваливай, — неожиданно говорит Маюми. Ясухиро обомлел, застыв с приоткрытым ртом, и тогда Маюми уже прикрикнула на сорвавшемся от выступивших слёз голосом: — Проваливай, пошёл прочь!       Взбаламутившиеся чувства подтолкнули её схватить со стола первую попавшуюся вещь — тарелку из под апельсинов — и яростно швырнуть в него. Как Ая когда-то запустила в неё статуэткой. Маюми на физическом уровне ощутила покалывание в районе брови. Этот небольшой шрам, который таил в себе боль мирового масштаба, останется с ней до последнего вздоха. Каждый раз, когда она будет смотреть на себя в зеркало, перед глазами пронесётся тот самый день. День, который надломил её. Из-за него в ней появилась трещина, положившая начало этому безумию.       Тарелка угодила Ясухиро в руки, которыми он испуганно прикрыл лицо. Так бы вместо родства их связывал ещё и похожий шрам.       Мужчина не успевал вставить ни слова, хотя пытался. Маюми кидала в него всё, что видела. Успокоительное, которым её здесь пичкают, не справлялся с восставшим гневом. Если бы он был материален, то разорвал бы Ясухиро своими острыми клыками. Гнев впился бы пастью в его горло и сдавил до победного хрипа.       В больнице было тихо, поэтому шум, доносящийся из сорок седьмой палаты, мигом привлёк внимание персонала. На помощь снова прибежали медсёстры и, ничего себе, даже главврач заскочил на вечеринку! Видимо, проходил неподалеку или разговаривал с одной из этих женщин в коридоре.       — Свалите все! Вы меня достали! Оставьте меня наконец в покое! — кричала им Маюми и бросала вещи невпопад. Ей было неважно, в кого попадёт снаряд — главное, чтобы он долетел до цели. А тут на выбор целых пять.       Одна из них — молоденькая аспирантка, которая проходила здесь практику. Её широко распахнутые глаза говорили о том, что она начала сомневаться, на ту ли профессию пошла.       Маюми за руки и плечи держали две опытные медсестры — на их лицах не было никакого страха, словно они проделывали эту операцию сотню раз, — а потом подозвали и ту самую аспирантку — зафиксировать ноги.       Главврач быстро выпроводил Ясухиро за дверь, — тот только и рад отдалиться от пятнадцатилетней неуравновешенной истерички — а потом ловко распаковал новый шприц и набрал в него прозрачную жидкость из баночки с серой эластичной крышкой. В ней проколото специальное отверстие для иголки.       Когда мужчина двинулся к постели Маюми, чтобы сделать укол, она забрыкалась только сильнее. Девочка делала всё, чтобы усложнить задачу медработникам и не дать врачу вколоть в себя какую-то непонятную жижу. Но что она может против четырёх взрослых, железной хваткой приковавших её к постели?       Главврач задрал короткий рукав больничной сорочки, провёл вымоченной в спирте ваткой по её плечу, а за этим последовало секундное ощущение острого укола — крайне неприятное чувство. Мужчина вынул иглу так же бережно, как и ввёл содержимое шприца. Прижимая пальцами ватку, он склонился над Маюми так, чтобы она видела его лицо.       Оно стало расплываться, а бешеное сердцебиение как по волшебству успокаивалось. Ярость постепенно отступала, уступая место сильному успокоительному, что на высокой скорости разносилось вместе с кровью по венам.       — Дыши, Маюми. Просто дыши, — последние слова доктора, которые услышала девочка, коснулись слуха прежде, чем глаза закрылись и она провалилась в пустую темноту. Прозрачный кристаллик проложил мокрую дорожку вниз по щеке и спрятался в ткани подушки.