Язык Любви (Love Language)

      Ойкава всегда размышлял о том, что у каждого человека есть свой язык любви; у них есть свой собственный способ показать свои чувства, привязанность, свой особый способ справляться с отношениями, а особенно с проблемами, если те когда-либо возникают. Он думал, что это уникальная вещь для каждого человека. Нет двух одинаковых людей, когда дело доходит до того, как они любят, потому что всё, что началось в их жизни до того, как они влюбились, внесло какой-то вклад в этот самый язык.       Он узнал, что кто-то любит подождать; они ждут год за годом «того самого человека», который поймёт их язык куда лучше, чем кто-либо ещё, и когда они его находят, они остаются вместе так долго, как только позволит того вселенная. Но есть также и нетерпеливые; они пытаются, и пытаются, и пытаются отыскать кого-то, кто будет способен взломать все коды в их действиях, но проваливаются в своих поисках вновь и вновь.       Родители Ойкавы относились к первому типу: он рос, наблюдая, как его родители складывали замечательную поэму своей семейной жизни своими стихами. Даже с ранних лет Ойкава мечтал о чём-то подобном. Жаждал этого. Горел этим.       С завистью в сердце он отправился в тернистый путь на поиски того самого человека. Он прошёл через такое большое количество людей, разбил столько сердец, столько раз разбивали его собственное, снова и снова — всё потому, что его язык любви был слишком запутанным, слишком сложным для понимания и тем более для расшифровки, и никому так и не выпало шанса.

I.

— Тебе правда стоило бы перейти в Шираторизаву, знаешь, — низкий голос прозвучал позади Ойкавы, заставляя его вскочить и обернуться с обвиняющим взглядом. — Нас было бы невозможно остановить. — Нас было бы невозможно остановить, черт его дери! — он передразнивал, его губы искривились в гримасе. — Ты был таким однообразным все эти последние три года, что мне уже так надоело это слышать!       Тоору посмотрел на фиолетово-белую олимпийку, накинутую на широкие плечи Ушиджимы; его отвращение было видно даже сквозь поток мелких слёз, которые изредка проливались по его покрасневшим от обиды щекам. Как только он осознал, что уже достаточно пристально посмотрел на ткань чужой олимпийки, чтобы она, возможно, подожглась и сгорела от его взгляда, он отвернулся и низко опустился к раковине, чтобы плеснуть в лицо водой и заставить себя успокоиться. — Я всё ещё не понимаю твоего отвращения к этой идее. Если бы ты был моим сеттером, мы бы оба не барахтались в сожалениях о потере- — Видишь, в этом и дело! Я не хочу быть в твоей команде, Ушивака-чан. Моя гордость никогда бы мне этого не позволила после того, как я столько раз был разгромлен тобой и твоей командой. И, вот, о новость! Мир не вращается вокруг тебя и твоих чертовых ударов левой и ломающих руки подач. Приезд в Шираторизаву совсем не был связан с тобой! — он глубоко вздохнул, и тот гнёт, тщательно скрываемый в течение стольких лет горького поражения, наконец вырвалась из него наружу, наполнив воздух в ванной ощутимым напряжением и оглушительной тишиной. — Волейбол — это о победе, не так ли? — у Вакатоши хватило наглости сказать через мгновение. — Всё дело было в победе, и ты упустил этот шанс, когда решил, что твоя гордость и твоя ненависть ко мне весят больше, чем победа. Я думаю, что это было твоей ошибкой.       Ойкава Тоору впервые в своей несчастной жизни был ошеломлён до безмолвия никем иным, как стойким Ушиджимой Вакатоши. Ему нечем было крыть карту. В конце концов, разве это не была холодная, суровая правда? — На заметку, — добавил парень-брюнет, выуживая что-то из своей сумки — рука Вакатоши вынырнула с фиолетовым носовым платком. Он дёрнул рукой в направлении Ойкавы с совершенно непоколебимой строгостью во взгляде, призывая Тоору взять платок. И он его взял, — У тебя тоже есть свои собственные, ломающие руки подачи.       С этими словами он развернулся и вышел из комнаты отдыха, оставив Тоору в замешательстве и с горечью на языке.       Однако одна вещь ясно прозвучала в его голове:       На самом деле, он ничуть не возненавидел Ушиджиму Вакатоши.

II.

      Ойкаве Тоору двадцать один год, он только что пережил очередной разрыв отношений и только что закончил матч, который их студенческая команда проиграла из-за него же. Ушиджима подошёл к нему и ударил рукой по двери шкафчика прямо за его головой, успешно прижав сеттера к холодному металлу. — Ч-что с тобой не так, Ушивака-чан?! — он закричал, его удивление и толика ужаса заставили его голос подняться на октаву. — Какого чёрта?! — Если ты собираешься позволить своим романтическим завоеваниям помешать победе этой команды, то зачем ты вообще ввязываешься в такие бессмысленные отношения?       Ушиджима Вакатоши никогда не был эмоциональным. Он был словно робот, абсолютно всегда отображающий идеальное спокойствие и отрешённое лицо, даже несмотря на самые тяжёлые поражения. Или, по крайней мере, Ойкава так думает.       Он также думает, что человек, кипящий всего в нескольких дюймах от него, вовсе не Ушиджима Вакатоши. Может быть, инопланетяне наконец-то решили навсегда его забрать и контролировать его тело вместо него? Но ему нужно было подумать о более серьёзных важных вещах: например, о быстро зарождающемся и бурлящем в его животе гневе. — Ха, — горячо выдохнул он, затем выпрямил спину и ткнул указательный палец в грудь Ушиджимы как раз в тот момент, когда тот собирался отступить и уйти. Гордость Ойкавы была слишком велика, чтобы позволить ему вот так взять последнее слово. — Что ты, блять, знаешь о романтических завоеваниях, а, Вакатоши? Не похоже, чтобы тебе было о чём говорить. Моя личная жизнь не твоя, чтобы вмешиваться в неё!       Челюсть Вакатоши напряглась оттого, как сильно он стиснул зубы: — Я знаю достаточно. И я прав, если это мешает команде победить. — О, я знаю, что это такое. Ты что, завидуешь? — он почти ощущал вкус яда, который выплескивал на собеседника.       Смутно он слышал, как их капитан выводит всю команду из раздевалки и освобождает им место. Чертовски хорошо, что они не были на выездной игре. — Ты завидуешь, потому что люди стекаются ко мне, Ушивака-чан? Завидуешь, что все девушки на моей стороне, умоляют меня дать их бедным маленьким сердцам шанс на любовь? Завидуешь, что я могу проводить дни и ночи с кем-то, кого люблю, а ты нет, или, может быть…       Доигровщик схватил Ойкаву за запястье левой рукой, крепко сжимая его, и проговорил сквозь зубы: — Единственное, в чём я завидую, так это в том, что они получают твою любовь, а я нет.       С этими словами он закрыл глаза и тягуче выдохнул, отпуская при этом руку Тоору. Мгновение спустя его глаза снова распахнулись, теперь немного мягче и более отстранённо, чем миллисекунду назад. С меньшим гневом, но большей угрозой в голосе, он добавил: — Исправь свою игру, Ойкава. Я бы не хотел просить тренера посадить тебя на скамейку запасных.       Ойкава Тоору оказался на скамейке запасных во время второй тренировочной игры в тот день.

III.

      «Ушиджима Вакатоши и Ойкава Тоору дебютируют в качестве членов японской команды», — гласил заголовок еженедельника «Волейбол», демонстрируя фотографию, на которой был запечатлён тот момент, когда Ойкава собирался бросить мяч, а Ушиджима атаковать.       Если бы он был таким же незрелым, каким был в восемнадцать лет, он бы сжёг этот журнал и все его копии. Но ныне он был не таким. Вместо этого он осторожно задвинул еженедельник в щель между книгами на своей полке.       Для сохранности.

IV.

— Я влюблён в тебя, — пробормотал Вакатоши в бледную кожу, покрывающую ключицу Тоору, сопровождая свои слова мягким покусыванием. — На протяжении нескольких лет.       Иногда Ойкаве всё ещё трудно в это поверить: Ушиджима Вакатоши был таким глупым в проявлении своих чувств в юношеские годы, что его маленьким способом показать свою влюблённость было настаивать на переход Ойкавы в свою школу. Когда он впервые услышал историю о давних чувствах Ушиваки, ему почти захотелось рассмеяться. Однако он этого не сделал, потому что Ушиджима Вакатоши в ту ночь был невероятно серьёзным и искренним, когда изливал все свои чувства в открытую, а после оставил Ойкаве право делать всё, что тому заблагорассудится. И Ойкава мог бы наступить на его чувства, целиком безжалостно их растоптать, как хотел бы сделать это в свои четырнадцать. Но он этого не сделал. Он дал ему шанс. — Ещё раз, — он вздохнул, и его спина изогнулась на груди Вакатоши, а головой он сместился к подушке. — Скажи это мне ещё раз, — его пятки упёрлись в бедра Ушиджимы. — Я люблю тебя, — и Вакатоши повторил это три раза, в унисон с плавными толчками бёдер. — Я люблю тебя и никогда не устану давать тебе это знать, — может быть, это был просто Ойкава, но казалось, что Ушиджима хорошо его знал. Как будто он знал без слов, что сеттер всегда отчаянно нуждался в подтверждении и жаждал уверенности в себе и чувствах партнёра. Ушивака дал Ойкаве всё, в чём тот нуждался, даже без его просьбы. — Поцелуй меня, — и Ушиджима поцеловал.       Вакатоши целовал его так, словно Ойкава был самым драгоценным камнем в мире, и он боялся разбить его, но в то же время он целовал его и так, словно Ойкава был последним глотком кислорода, а сам он был на Марсе.       Тоору кончил с резким выкриком имени своего любовника, его внутренности сжались и подтолкнули Ушиваку к оргазму. Стон, смешавшийся с пронзительным воем самого Тоору, заставил его бёдра дёрнуться. — Я тоже тебя люблю.       И это был первый раз, когда он признался в этом вслух.

V.

— Ушивака-чан. — Мм? — вопросительно промычал Вакатоши, остановившись посреди парка и оборачиваясь на него с непонимающим взглядом.       Это была одна из многих причуд Ушиджимы. Если что-то его достаточно отвлекает, он бросит всё, что делал до этого, чтобы сосредоточить своё внимание исключительно на том, на чём он этого хочет. Часто, когда Тоору звал его по имени, идя с ним бок о бок, Вакатоши останавливался прямо там, где был, даже если они шли посреди оживлённого перекрестка Шибуя, и фокусировал свои оливковые глаза на лице Тоору. Такое действо всегда было милым и, по правде, довольно веселым. — Ты знаешь, что такое язык любви? — спросил он с любопытством в голосе, делая шаг, чтобы сократить расстояние между их телами. Его рука опустила руки Ушиваки, но лишь для того, чтобы заключить его в непринуждённые объятия. Однако он откинул голову назад ровно настолько, чтобы всё ещё смотреть на своего парня. — Я думаю, что, возможно, слышал это мимоходом, — ответил он таким же монотонным голосом, как и всегда. — Возможно, я читал об этом или слышал, как одна из твоих фанаток пару раз рассказывала об этом в старшей школе.       Доверься Ушиваке, и он вспомнит что-нибудь из твоего позорного давнего прошлого, подумал Ойкава со смешком. — Я просто хотел сказать… — он растянул последний слог, глаза его озорно блеснули, и он сладко улыбнулся своему возлюбленному. — Сказать что, Тоору? — его лоб слегка нахмурился, когда он посмотрел на выражение лица Ойкавы. Однако, несмотря на хмурое выражение лица, обожание всё ещё было явным в его глазах, и от этого в груди сеттера разлилось сладкое тепло.       За годы их отношений Ойкава успел начать думать, что достаточно хорошо разбирается в языке любви Вакатоши. Большую часть времени тот был стойким, но даже малейший изгиб его бровей может показать его раздражение, малейший наклон его губ может отразить его веселье. Его глаза… раньше он всегда думал, что они бесстрастны, но видя их сейчас, Тоору уверен, что глаза этого человека способны выражать абсолютно всё то, чему так отчаянно искал подтверждение сеттер. — Спасибо тебе за то, что изучил и понял мой язык любви.