(Не) подчиняйся

Будилова, нет, Блядилова — как корабль назовешь, как говорится — возбуждала у Ани Носовой только одно желание: увидеть ту под дулом автомата и кайфонуть от ее трясущихся коленок и заплаканных глаз, умоляющих подарить ей ее жалкую жизнь. И что в ней нашел такая личность, как Епифанов? Носова поджимает губы и мрачно смотрит на нее из-под косой эмо-челки. Эта тварь трется о Исаева и кричит Пифу, чтобы тот сегодня занял место Дашки. Шаблонная картинка, ненастоящая и фривольная до корней дешевой рыжей красски. Шлюха любит громко орать и широко раздвигать ноги; унижать других и строить из себя маленькую обиженку. Беги, Епифанов, лови косточку, мешайся с прочей грязью. «Я думала, ты не такой. А ты как все». Будилова чувствует ее холодный взгляд даже затылком. Короткий, лаконичный посыл, обещающий ей пугающее равнодушие. В молчании Ани Носовой есть что-то несвойственное ее природе: отчаянное смирение.  — Заносова! — громче. — Поносова! — громче, и чтобы смеялись все, даже Задоев: «Чего, сука, сидишь с кирпичным фейсом, смейся, когда шучу, здесь правит Оля Будилова. А ты, сука, Носова, не смей тухнуть?! Слышь, не смей, я не разрешала!» Оля Будилова хочет, чтобы Носова бранилась ей в лицо, скалилась и называла ее шлюхой не только в мыслях — ее огонь притягателен и хочется ее, нет, не подчинить, сойтись в битве на равных, взять ее за подбородок, вразумительно встряхнуть и влепить звонкую пощечину. «Носова, че, совсем офигела?! Совсем офигела меня игнорить!?». И чтобы та улыбалась улыбкой Чешира и заставила Будилову подвинутся на пьедестале. Они обе яркие. Обе слишком. Много Я. И много боли в перемешку со своеволием. Сверкать, чтобы любили. Чтобы тянули руки. Ладно, хотя бы чтобы просто замечали, что ты жив. Ведь как еще узнать, что ты все еще нужен миру? Но все дерьмо. Слишком рано пришлось взрослеть.  — Ты достала меня уже, Будилова, — покупается на очередную ее провокацию: этой сучке мало показать фак, она хочет шоу за счет чужих вскрытых вен. Аня смотрит на нее с нескрываемым презрением: Будилову нужно только трахнуть, чтобы указать, где ее место. Как жаль, что Епифанов хочет ее совсем по-другому. С какими-то банальными долго и счастливо и целовать полюбовно губы сосавшие вчера у тупого гопника с десятого «А». И его логика отбита напрочь: Аню он не хочет даже пьяную, умоляющую и признающуюся ему в любви. Высшая степень жалости? «Но кто достоин жалости, так это ты сам, влюбиться в такую блядину». Аня трахала бы ее только по пятницам и иногда по субботам. Нарочно брала бы как вещь и называла в постеле сучкой. Смотрела бы на нее как минимум со скукой, как максимум — с тупой похотью.  — Слышь, Будилова, если еще раз полезишь ко мне, я не знаю че тебе сделаю, — Аня жует жвачку и нахально смотрит ей в лицо. Один на один, без всяких Горяевых и Королевых, без свиты, ручных питбулей и шестерок, королева класса против королевы тьмы. На равных и по-честному.  — Да че ты мне сделаешь, Носова, — фыркает ей в лицо подчеркнуто насмешливо, смеряя ее взглядом с черных паленых конверсов до блядски подведенных глаз. Хренова порнозвезда. Хочется сорвать с нее одежду, вытолкать в коридор, и чтоб Исаев и Фаликов фоткали голую Носову по ее команде. Оле кажется, что Носова — сплошная провокация для провокации. Для тупых, но удивительно работающих методов, заставляющих чувствовать ее все еще живой.  — Мразь, — Носова тянется к волосам Будиловой. Оля резко перехватывает в движении угрожающее направленную к ней руку Ани. Толкает ту ладонью в грудь так, что она с грохотом ударяется о парту.«Чувствуй боль, Носова. Ты же это так любишь». Аня смотрит на нее из-под челки, как выжидающий схватки зверь. Хочется стереть ухмыляющиеся губы в кровь и размазать ту по лицу вместо ее блядской косметики. В глупом животном импульсе бросается на рыжую —тупая сука будит ответную дикость — но та перехватывает ее за руки, и усмирительно приковывает к парте. Глаза в глаза. Тело к телу. Будилова пахнет мамиными духами, и рыжая прядь свисает Ане прямо на лицо.  — Че уставилась, страшно? — Оле хочется содрать с нее короткую юбку и отыметь ее, как дешевую шлюшку, о чем она, наверно, только и мечтала взаперти у деда. И чтобы она при этом рыдала, как все эти ее тру эмо. И растекшейся от слез подводкой вывести на ее щеке «Будилова». Носова делает толчок и сбрасывает с себя Олю: «Не ждала? Рокировка, мразь». Картина достойна Епифанова: Оля Будилова — полулежа на парте по струнке Ане Носовой. И ее грудь вздымается подозрительно часто и сильно, как для неравного (?) соперничества. «Боишься? Съела?!»  — Или тебе? Страшно? — Аня улыбается с нескрываемым удовольствием садиста, больно сжимает запястья Оли, и легко сдерживает ее как-то удивительно слабые попытки вырваться. Аня наклоняется к ней очень низко, что Оля инстинктивно отворачивает взгляд, и шепчет:  — Ты пустая. Будилова ловит мурашки. Аня криповая, неожиданно сильная по-мужски, ее дыхание пахнет черничным орбитом, а худая коленка, властно закинутая на парту, собственнически утыкается между ее ног.  — Слыш, Носова, я могу подумать, что ты лесбиянка, — Оля давит боль от сомнения и напряжение в уголках губ — улыбается подчеркнуто самодовольно. Будто не боится, что это может оказаться не правдой. Будто действительно сопротивляется быть ею трахнутой. Будто не хочет стащить с нее черные сетчатые колготки и запхать их подальше ей в глотку, но так чтобы та кайфонула. Аня берет ее за горло лишь слегка, барабанит пальцами по ее шее, играет с ней, как кошка с мышкой, перед тем, как ту съесть.  — А я могу подумать, что ты этого и хочешь. Хочет. Оля Будилова хочет Аню Носову. Но у нее другой путь. У Оли — трахаться с эмоционально ампутироваными мужиками, и плакаться на груди у Епифанова. У Ани Носовой путь тру эмо — урвать остатки любви и внимания, наглотавшись таблеток и выгореть в гробу. Вот только Носова не узнает, что промежуточный пункт Будиловой — курить бухой у нее на могиле.