°♡°
14 августа 2021 г., 21:36
~ один. Октябрь 1991 ~
Это должно было начаться раньше, понимает Олег. Но в то же время так отчаянно хочет, чтобы это не начиналось никогда. Где-то сверху шмыгает слава богу не сломанным носом Сережа, и Волков медленно выдыхает, хотя очень хочется прочитать пару воспитательных лекций. Например, на тему «вот поэтому я всегда либо иду с тобой, либо прошу сообщать, куда идешь, и идти не одному» или «ты на куски развалишься, если не будешь нарываться и держать язык за зубами, пока я не рядом? Я не успел сейчас, могу не успеть и в другой раз, ну будь же ты благоразумнее». Но больше всего он желает закричать во весь голос прямо в лицо, чтобы Сережа точно услышал и понял: «Не ввязывайся ты в драки, просто беги! Зачем ты это делаешь, если из заварушки типа пятеро-против-одного ты сто процентов выйдешь проигравшим?» А потом добавить тихо-тихо, с ноткой обречённости: «Ты же мне живым нужен. Живым и, очень желательно, целым». Но всё, что Олег делает, пока Разумовский недовольно шипит что-то невнятное, — бережно дует на ссадину на полколена, щедро залитую честно стащенной из медпункта перекисью. — Больно? — всё же спрашивает, добавляя в голос как можно больше сочувствия. — Неприятно, — цедит Разумовский, тем не менее расслабляя сжатые в кулаки ладони. Олег, открывая пластырь, невольно улыбается, вспоминая, как раньше копил его для друга. На себя очень старался не тратить, терпел, шипел, когда задевал свежие ранки кофтами, но упорно откладывал. Да и качество тогда было не очень, разве что Сереже и помогало. Теперь пластырь у них бактерицидный, хороший. Тоже честно стащенный из медпункта. Волков лепит аккуратно, чтобы не пришлось переклеивать. Невесомо пробегается пальцами в конце, как бы приглаживая. И только после этого поднимает глаза наверх, встречаясь взглядом с Разумовским, и неловко встаёт с колен, замирая рядом, после чего Сережа не менее неловко вплотную сдвигает ноги. — На скулу будем лепить? — Нет. Вот и поговорили. Олег отходит, садясь на свою кровать, разглядывает Сережу, который кусает губы и, напротив, скользит взглядом где-то сбоку. А потом обхватывает колени руками в защитном жесте, и слишком уж нападающе-обвиняюще для своей позы (и положения в целом) произносит: — Ну давай, говори уже, что хочешь. И тут Волкова прорывает. По-своему, конечно, внешне он само спокойствие: говорит справедливо, только по делу, не повышает голос, не жестикулирует эмоционально. Но он говорит-говорит-говорит, перестает сдерживать своего внутреннего лектора. Разумовский всё понимает и слушает, ни разу не перебив, хотя пару раз очень хотелось объяснить-оправдаться. Что не за себя дрался, что не позволит ни слова плохого в сторону Олега в своем присутствии, что терпеть устал. А в конце олегова монолога сглатывает образовавшийся в горле ком и благодарит за то, что пришел вовремя и спас. И уже совершенно не слушает возражения, заявляя, что опоздать на два-три удара — вовсе не опоздать, очень даже прийти вовремя. И Олег никогда не узнает, что ударов было как минимум семь, а левое плечо болит-ноет нещадно. Он и без этого всего запомнит первую сережину драку до конца жизни.~ два. Октябрь 1992 ~
Когда Олегу было десять, он, в отличие от Сережи, ещё помнил что-то о своей семье. Он почти ничего о ней не рассказывал, но образы хранил бережно, боясь забыть. Волков старательно скрывал, как загораются надеждой его глаза, отворачиваясь и опуская взгляд вниз или прикрывая веки на несколько секунд, когда в их детдом приходили взрослые, но неизменно выбирали-забирали кого-то другого: помладше-поярче-подобрее и ещё куча всяких «по». Он прятал невольную зависть к тем, кого забирали хотя бы на выходные. Но Разумовский всё равно всё видел. Даже спросил один раз, хотел ли бы Олег, чтобы однажды выбрали его, на что получил вполне ясный ответ: — Ну а кто не хотел бы, Серый? Да и какая разница? Мы же оба понимаем, что меня не выберут. На этом тема считалась закрытой. Считалась, пока Сережу не захотели усыновить. Сережа сидел в комнате, читая книгу про Эпоху Возрождения, когда раздался стук. Мальчик сразу подобрался и напрягся: обычно здесь не стучали. Но, с другой стороны, и никакой проверки прийти не должно было, поэтому он начал судорожно вспоминать все свои оплошности за последнее время, не находя ничего такого уж выдающегося: за мелкие потасовки и перепалки тут не наказывали. Разумовский кинул обеспокоенно-паникующий взгляд на пустую кровать Олега, вспоминая, что тот ушел на тренировку — кто вообще придумал тренировки по субботам? — всего минут двадцать назад. — Сережа, — его чуть не передернуло от слащавости голоса вечно недовольной и орущей воспитательницы, — с тобой хотят поговорить. Вставай, пойдем в кабинет директора. — Кто? — слегка хриплым голосом спросил мальчик, тем не менее беспрекословно вставая и подходя к выходу. — Мы по поводу усыновления, — раздался мелодичный женский голос. Он был мягкий, без приторной сладости, такой настоящий. — Как тебя зовут? После этих слов Разумовский откровенно подзавис, не осознавая, как дошли до кабинета, автоматически отвечая на все вопросы. Усыновить? Его? А как же… — Я без Олега не согласен, — очнулся, наконец по-настоящему включаясь в разговор. На лице Ольги (так представили женщину) отразилась растерянность и даже некоторый отголосок грусти. — Ольга Александровна сказала о готовности усыновить только одного ребенка, — обманчиво спокойно процедила Надежда Игнатьевна. — Значит, это буду не я, — отчеканил Сережа, запоздало отмечая излишнюю грубость своего ответа и прибавляя, — извините. — Ты хорошо подумал? Другие на твоём месте были бы счастливы, — если бы взглядом можно было убивать, от мальчика уже не осталось бы и мокрого места. — Ну что вы, — вступилась за него женщина, за что Разумовский был безумно благодарен, — зачем наседать, если мы друг другу не подходим? Его желание здесь не менее важно, чем мое. — Извините ещё раз, — смущённо пробормотал он, запустил пальцы в волосы и слегка потянул, поправляя. — Я могу идти? Дождавшись разрешения, Сережа медленно пошел на выход. Ноги почему-то тряслись и не гнулись одновременно, а ладони вспотели. Добредя так до своей комнаты, не обращая никакого внимания на окружающих, он с неудовольствием отметил, что тренировка друга ещё не закончилась, и решил подождать прямо на его кровати. Так почему-то было спокойнее. В комнате было прохладно: отопление явно проигрывало открытому окну. На улице лил дождь, барабаня по крышам и стекая вниз по трубам, шумел неслабый ветер. Разумовский поежился, подошел к подоконнику и залез на него: иначе закрывать окно, стоя на носочках, было бы очень неудобно. Возвращаясь обратно, он захватил плед — подарок Олега на Новый год — со своей кровати. В приюте, конечно, были одеяла, но тяжёлые и жутко колючие — не чета мягкому, но не менее тёплому пледу. Желая быстрее согреться, Сережа свернулся калачиком, укутываясь в плед так, что торчал только нос, и через несколько минут уже спал. Олег в комнату шел быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. На своем пути он услышал имя «Сережа» раз семь, в каждом углу перешептывались и смотрели как-то странно. Волков напрягся: мало ли что рыжий чудик успел натворить. И хорошо, если так, а вдруг он — жертва? Беспокойство катилось комом по нервам, настойчиво рекомендуя пробежаться. В три прыжка преодолев лестницу, Олег быстро пересёк коридор и распахнул дверь, тут же замирая, чтобы не издать ни звука. С Сережей, вроде как, все было в порядке — насколько можно было судить по одному носу и поднимающемуся-опускающемуся в такт дыханию пледу. Волков сел рядом, стараясь не задеть, но спокойствия хватило ненадолго: что-то точно случилось. Это явно не школа — сегодня выходной; вряд ли воспитатели: иначе Разумовский не спал бы, а слушал нудные нравоучения; совершенно точно не драка — после прошлого раза он чуть ли не клятвенно обещал ни во что без него, Олега, не ввязываться, лишь бы душа была спокойна. Волков поерзал. Пощелкал пальцами, хруснул шеей и позвоночником, выгибаясь. Ещё поерзал. На месте не сиделось, терпение заканчивалось, желание узнать, что же всё-таки случилось, приправленное природным любопытством, разрасталось, как дрожжевое тесто в теплом месте. Через пару минут он все же не выдержал и потряс друга за плечо, тихо зовя: — Сереж… Разумовский вздрогнул, тут же просыпаясь и переворачиваясь лицом к раздражителю. Увидев, кто это, мальчик расслабился и слегка улыбнулся, растерянно промаргиваясь: — О, привет. Ты уже вернулся, да? — ну что за риторический вопрос, мысленно одернул себя он. Конечно, вернулся, не галлюцинации же у него, в конце концов. — Серый, ты че натворил? — в лоб спросил Олег. — В каком смысле? — явно не понимая, о чем речь, переспросил Разумовский. — Почему тебя весь детский, мать его, — хах, иронично, пронеслось в голове, — дом обсуждает, а на меня косятся как на… не знаю короче, странно? — но увидев, что понимания во взгляде не то что не прибавилось, а только убавилось, он вздохнул и начал заново. — Хорошо, давай так, что было последние часа 3 после того, как я ушел? Олег сначала хмурился, но по мере поступления информации его лицо все больше вытягивалось от удивления. — Погоди, ты сделал что?! — Извинился и ушел, — неуверенно повторил Разумовский. — Ты… — от переполняющих эмоций Волков взмахнул руками, едва не задев собеседника. — Ты хоть понимаешь, от чего отказался? Это же… — Ты не понимаешь, она не взяла бы двоих, — увидев возмущение и готовность перебить на лице Олега, он быстро продолжил, — не перебивай. Я не знаю, как все будет там, зато я знаю, как есть и будет здесь. Я не знаю, что я буду там делать, найду ли, с кем общаться. Но я знаю, что тут у меня есть ты, тут мне понятно если не всё, то многое, там же — полнейшая неизвестность. Возможно, с твоей точки зрения я говорю глупости и вообще ничего не понимаю, но я не знаю, как жить вне этих стен. И лучше я буду слушать этих противных тёток и есть невкусную резиновую кашу, — оба невольно поморщились, вспоминая отвратительный вкус, — чем кину тебя одного. И сейчас ты должен меня понять, потому что я уверен, что ты одного бы меня тут тоже не бросил, — на одном дыхании протараторил мальчик, облегчённо выдыхая в конце. Смог подобрать слова и нормально выразить свои мысли. По крайней мере, до Олега дошло. Он пару минут молчал, внимательно вглядываясь в лицо тоже молчащего — всё, что можно было сказать, он сказал, добавить уже нечего — Разумовского, выискивая малейшие признаки лжи или издёвки. И таковых не было, друг сидел напряжённо, с идеально прямой спиной, но смотрел честно и открыто прямо в глаза, искренне стараясь их не отводить. — Серый… — полузадушенно наконец сказал Олег, подаваясь вперёд и порывисто обнимая. Разумовский улыбнулся, обнимая в ответ: теперь Волков точно его понял.~ три. Октябрь 1995 ~
Олег стоял на улице, слегка поежившись от пронизывающего ветра. Сережа должен был выйти минут пятнадцать назад, но его до сих пор где-то носит. Знать бы где… Но, кажется, все его одноклассники уже ушли. В очередной раз вспыхнуло на пару секунд разочарование тем фактом, что их распределили в разные классы. По какому вообще принципу это делалось, интересно? Ещё минут через десять Волков окончательно замерз и решил, что лучше уж подождёт внутри. Мимо него Сережа не пройдет, а если пройдет — то без него уж точно не уйдет. Уборщица с вечно недовольным лицом окинула его ботинки презрительным взглядом, но ничего не сказала. На Олега, стоило тому сделать пару шагов по коридору в сторону лавочки, едва не налетела спешащая куда-то классная Разумовского. Волков такие шансы терять не привык. — Извините, — обратил на себя внимание классическим я-не-помню-ваше-имя-теперь-вас-зовут-извините способом. — Вы не знаете, где Сережа? — У директора твой Сережа. Разбор полетов, — раздражённо ответила женщина, даже не останавливаясь. Олег тяжело вздохнул. Судя по направлению ее движения, она шла либо в учительскую, либо к директору. А судя по раздраженности и спешке, а ещё тому, что Сережа там торчит уже добрые полчаса, второе. Картина вырисовывалась не самая приятная, опять он натворил дел. Каждый октябрь вот уже пятый год одно и то же, как закономерность какая-то. Может, у него там что-то обостряется? Олег усмехнулся своим мыслям. Обостряется, это уж точно. Мысли каким-то образом перескочили на худобу и выпирающие ребра, острые колени и локти. Юноша закусил губу, призывая себя подумать о чем угодно другом, но не о~ четыре. Октябрь 1997 ~
Когда Сережа где-то пропадал сутки, Олег ещё мог заставить себя успокоиться и не паниковать: такое уже случалось раньше. Да и сам он, чего греха таить, иногда так сбегал в одиночку. Но чаще они делали это вместе и не слишком надолго. Они ходили по улицам, держась за руки, целовались в подворотнях, смеялись громко и звонко, как дети. Однажды даже неумело станцевали под дождем некое подобие вальса, оттоптав друг другу все ноги, то сталкиваясь, то, напротив, отходя слишком далеко. Сережа улыбался так светло, что хотелось, чтобы дождь и тот вечер не заканчивался никогда. После они так и стояли под ливнем в обнимку — всё равно уже промокли — и целовались — всё равно людей на улицах не было — до посиневших губ (хоть дело было летом, и дождь был довольно теплый) и раскрасневшихся щек. Разумовский отфыркивался от воды, убирал подрагивающей рукой мокрые волосы с лица и прижимался обратно. А потом внезапно отстранился, схватил Олега за руку и побежал куда-то. И Волков бежал следом, поудобнее перехватив холодные пальцы, не обращая внимания на лужи (если честно, ни на что, кроме Серёжи). Они бежали, широко раскинув руки, навстречу чему-то в глубине темных дворов. Перейдя уже на шаг, запыхавшись, хлюпая насквозь мокрыми кроссовками, ощущая неприятно прилипающую одежду, оба совершенно не хотели возвращаться. Волков снял футболку, сказав, что от нее только холоднее, и Разумовский в очередной раз залип на обнаженное тело парня. Несмотря на все, его тело было все таким же горячим — в прямом и переносном смысле, — и Сережа грел ледяные руки о него, а Олег слегка морщился, но накрывал ладони своими, давая больше тепла. — Я хочу тебя нарисовать, — вдруг сказал Разумовский. — Значит, нарисуешь, — просто ответил он. В комнате Волков отдал парню свое одеяло, но тому все было мало: замёрз он капитально. Потом пару дней проходил с насморком, слегка покашливая, но, слава всем богам, обошлось. Сережа считает, что тот день стоил всего — даже болезни, даже затяжной. Олег считает, что счастье выглядит именно так. Волков оторвался от воспоминаний, автоматически бросая взгляд на подушку. Под ней лежал тот самый рисунок, посередине которого изображены танцующие Сережа с Олегом, а по бокам только он сам. Разумовский же хотел нарисовать его, так получите-распишитесь весь альбомный лист в Олеге: хмуром, улыбающемся, строгом, спящем, сосредоточенном, раздетом, в строгом костюме… Себя художник нарисовал спиной, будто не желал собой портить особую атмосферу, царящую там. Кстати о художнике. Он где-то пропадал уже третьи сутки, не предупредив. Держать себя в руках становилось все труднее. Олег понимал важность личного пространства и всего такого, но пересилить себя уже не мог: волнение не отпускало ни на секунду. Это же его Серый, он может влипнуть куда угодно. Иногда Волков ощущает себя гиперопекающей мамочкой и только надеется, что его ощущения ложны и не имеют ничего общего с реальностью. Когда начало темнеть, а сосед так и не вернулся, Олег, на все наплевав, быстро собрался и вышел на улицы Питера. У него было на примете несколько мест, где можно найти Разумовского, и он решил начать с самого ближнего. Заброшенный чердак полуразвалившегося и почти такого же заброшенного здания — чем не идеальное место, где можно торчать сутки напролет? Сережа уходил туда, когда хотел подумать и побыть один. Олег знал это не потому, что следил, как сумасшедший сталкер, а потому, что парень сам рассказал, где его искать, если что-то случится. Волков шел аккуратно, стараясь наступать мягче, чтобы лишний раз не скрипеть половицами. Дверь на чердак оказалась открытой, и он аккуратно вошёл. Удивительно, что в таком откровенно ветхом доме ещё работало электричество — тусклая лампочка то и дело мигала, но освещала пространство. Стало очевидно: Сережи тут нет. Как не было и в других шести местах, куда зашёл Олег. Идеи заканчивались. Разумовский, конечно, мог выйти куда-нибудь как раз в тот, момент, когда он приходил, но это больше звучало, как отмазка для самоуспокоения. Волков для себя решил, что если тот не появится к утру — скажет воспитателям, пусть ищут. Подставлять друга (даже парня) очень не хотелось, но что, если ему там реально помощь нужна, а они тут сидят, сложа руки? Главное — себя не накручивать, понимал Олег, медленно бредя обратно, но на практике это выходило с трудом. Он невольно сжал в руках подвеску в виде волчьего клыка, которую подарил ему Сережа на день рождения. Это почему-то успокаивало. Наконец, с помощью логических доводов Олег смог погасить в себе огонек паники, сбив ее до глухого беспокойства. Серый у него умный, не помрет же он за пару дней. В конце концов, на улице чуть ли не безопаснее, чем в детском доме, если, конечно, не бродить где попало по ночам. Да и вполне возможно, что они просто разминулись, и он сидит себе в комнате, ждет. Поэтому, войдя в комнату и увидев Серёжу на своей кровати, Олег не удивился. Страхи, ещё недавно сковывающие, казались глупыми и бессмысленными: ну куда он мог деться? За почти трое суток — мерзко напомнил внутренний голос — куда угодно, но Волков предпочел его игнорировать. — Ты меня напугал, — честно признается он. — Прости, — тут же извиняется Сережа. — Я не хотел. Олег молча кивает, привычно не давая себе сказать что-то в духе «а я не хотел, знаешь ли», и идет к шкафу, на ходу стягивая куртку и вешая ее на дверцу за капюшон, достает вещи, поворчиваясь спиной. — Ты не злишься на меня? — с опаской спрашивает Сережа: на месте Олега он бы обиделся. — Нет, ты просто меня напугал, — разворачиваясь, повторяет Волков, борясь с желанием скрестить руки на груди — как женушка, ей богу — и разглаживая несуществующие складки на свитере. Видя расстроенное лицо Разумовского, он выдохнул и нехотя добавил, — я волновался, только и всего. И я не злюсь, — он чуть было не добавляет «больше», но вовремя прикусывает язык. — Предупреждай в следующий раз, пожалуйста. Сережа кивает, и вновь повисает неловкое, даже тяжелое молчание, но Волков слишком устал и не чувствует себя готовым эту тишину как-то разрушать. Поэтому он просто садится на кровать с учебником по информатике в руках. Скоро будут четвертные контрольные, и если Разумовскому все давалось с полпинка, то ему надо было посидеть пару вечеров, вникая в не особо понятно написанный текст. С теорией все было более-менее хорошо, но вот на практике Олег, как и многие в его классе, откровенно поплыл. Они учились программировать на Pascal только в четвертой четверти в восьмом классе, а потом, естественно, все лето никто этим не занимался. А тут выясняется, что все изученное нужно помнить и «повторяйте, как и где хотите». Учебники за восьмой класс им, конечно, никто не дал, зато Волков смог найти самоучитель по этому языку и теперь тщетно пытался запомнить весь синтаксис разом. Разумовский сначала возмущался, что хотя бы Python, а лучше С++ куда востребованнее, а значит лучше и даже проще учить их, но никто программу менять не собирался, и парень смирился-успокоился, продолжая изучать самостоятельно. А Олег предпочел бы не изучать ничего, так и продолжая заниматься какой-нибудь алгеброй логики или простейшими задачками в одну-две формулы. Но все так просто не бывает, поэтому он сидит и выписывает в тетрадь все, что ему кажется необходимым, хотя больше это похоже на переписывание учебника. Сережа смотрел-смотрел на это самоистязание, но не выдержал: — Волче, тебе помочь? — Нет, — отвечает, даже не отрываясь от учебника. Всё-таки обиделся. Разумовский растерянно посмотрел по сторонам, ища, за что можно зацепиться. Можно, конечно, попросить о чем-нибудь, тогда Волков засунет свои обиды куда подальше и поможет, но манипулировать не хотелось. Можно начать ластиться, как кот, но это сработает, если Олег именно злится, а сейчас эта фаза уже, похоже, пройдена. Взгляд удачно наткнулся на тумбочку, в которой были спрятано купленное накануне именно для Олега. — А желе будешь? — как ни странно, всем сладостям он предпочитал именно желе. А особенно… — Вишневое? — невольно тут же поднял глаза, запоздало чувствуя, что продается. — Вишневое, — кивает Сережа и достает сразу три баночки, протягивая вместе с ложкой — она у них была одна на двоих. — Сразу три? — поднимает брови парень. — Мне бы и одной хватило. — Знаю, — снова кивает, — но это еще не всё, доставая переводные татуировки. Да, возможно, по-детски, но ему было плевать. — Ты говорил, что волка хочешь набить, вот, тут как раз волки… — Ты где денег столько взял? — округлил глаза Олег, пялясь на протянутые листы с рисунками, почему-то боясь прикоснуться. — Заработал, — гордо отвечает Разумовский, слегка приподнимая подбородок. Потряс рукой, напоминая о себе. Волков аккуратно сомкнул пальцы на краю, иррационально не желая пачкать, хоть и осознавая, что защитной пленке абсолютно всё равно. — Где? — У теть Люды, ну, в том ларьке, — тот ларек, который вообще-то был маленьким магазином, знали все. В нем продавали всё и всем, хоть идти до него приходилось прилично: минут тридцать в один конец. — Кем? — спросил Олег, хотя ответ знал и был в нем уверен почти на все сто. Теть Люде не нужны были ни кассиры, ни бухгалтера: с этим она справлялась сама. Нужно было только помогать разгружать товар — Олег и сам так подрабатывал время от времени. Платила женщина обычно чем-то из ассортимента магазина: он сам обычно брал шоколадки для Серёжи и жвачки или желе для себя. Иногда брал сигареты, но старался не злоупотреблять: от запаха сигарет Разумовский морщился, начинал кашлять и отказывался целоваться даже после тотальной чистки зубов, отговариваясь тем, что «воняет, Волче». — Ну, я… — замялся парень. Признаваться, что сначала тягал коробки — хоть и по одной, но по спине, не привыкшей к таким нагрузкам, всё равно ударило прилично, — а потом отлеживался на чердаке, потому что сил дойти до детдома просто не было, казалось, что развалишься по пути, не хотелось. Но и врать не хотелось, да и смысла не было: Олег же сам все прекрасно знает. Поэтому он нехотя признался, — сначала разгружать помогал, но потом она увидела, что я совсем хилый, — слабо усмехнулся, — и разрешила с бумажками поработать. Я смены у нее закрывал, списки купленного вел, все такое… — Спина сильно болит, Серый? — Зришь в корень, — кривовато улыбнулся он. — Дурак ты, чудо, — откладывая в сторону и учебник, и желе — подождут — и вставая с кровати, до невозможного мягко сказал Волков. Сел на кровать Разумовского, уложил ее хозяина головой себе на колени, тут же запустил пальцы в длинные рыжие волосы, слегка массируя голову. Сережа от удовольствия чуть не мурчит, подаваясь ближе к руке. — Спасибо тебе большое. Сережа улыбается в ответ.~ пять. Октябрь 1999 ~
В предвыпускном классе к прогулам стали относиться проще. До экзаменов ещё, вроде как, далеко, а пока — последний год спокойной-свободной школьной жизни. Оба пошли на физ-мат направление, и пропуски их естественным образом синхронизировались. В пятницы они посещали занятия через раз: в расписании стояли четыре урока информатики и два литературы. И неизвестно, кто был больше рад их отсутствию: они сами или информатичка. И в эту пятницу, так как в прошлую они пошли гулять по Невскому, они, по идее, должны были явиться. Но Олег, проснувшись, Сережи в комнате не обнаружил (хотя спит чутко, это ещё постараться надо, чтоб уйти незамеченным), зато вместо него на кровати лежала записка: Сходи в школу без меня, пожалуйста. А потом приходи на чердак, у меня для тебя сюрприз.Сережа
Коротко и ясно. Волков подозревал, что Разумовский просто не хочет лишний раз видеться с одноклассниками и учителями, и мягко усмехнулся. Пусть. На информатике ему делать нечего, а за полтора месяца литературы они до сих пор не прошли «Грозу» страниц на шестьдесят, детально разбирая каждую строчку, вряд ли он упустит что-то крайне важное и принципиально новое. А вот ему, Олегу, на информатику сходить не мешало бы. Он, конечно, вряд ли будет ее сдавать на всяких вступительных экзаменах, но внутришкольные срезы никто не отменял. Поэтому Олег добросовестно отсидел всю информатику, даже написал конспект, но вот с литературы без зазрения совести ушел, собираясь переодеться во что-то удобное, а потом уже к Сереже. Все время, пока Волков был в школе, Разумовский готовился. До сегодняшнего дня он не пускал руки и губы парня ниже пояса и выше колен — попросту стеснялся. И Олег принимал это, не спорил, не возмущался. Целовал и трогал, где разрешалось, в ответ тоже ничего не требуя. А ночью Сережа подскочил на кровати от осознания: хочет. Прямо здесь и сейчас хочет. Но не успевший отключиться мозг вовремя напомнил, что стены тонкие, людей много, вокруг ночь, следовательно, тишина, а сам Разумовский — громкий. Стать достоянием всего детдома и подставить Олега ой как не хотелось, поэтому было решено отложить эту идею до утра. Но уснуть он больше не мог. И чем больше думал, чем ближе было утро, тем быстрее таяла уверенность. Ближе к рассвету он сбежал, купил себе у теть Люды зажигалку, пачку сигарет, ориентируясь на то, что сверстники хвалили их умение снимать стресс, и два литра какого-то дешевого вина — на водку не решился. Один литр себе, один — Олегу или им двоим, как пойдет. Сигаретный дым оседал на горле неприятным привкусом, Сережа закашлялся. Если честно, стресс только добавлялся. Тогда он решил начать с алкоголя, потому что расслабиться хотелось отчаянно. В нос сразу ударил запах спирта и винограда. Сделав на пробу один глоток, он слегка сморщился от непривычки, но это было определенно лучше, чем сигареты. К тому моменту, как Олег подходил к зданию, от «его» литра оставалась где-то половина, а от целой пачки осталось сигарет пять. Разумовский всё так же кашлял от них, но пьяному мозгу было плевать. Может, даже нравилось. Заслышав шаги на лестнице — его шаги — он тут же встал, желая направиться навстречу, но остановился, держась за стену — мир от таких резких движений закружился. Когда карусель замедлилась до приемлемой скорости, он аккуратно и максимально, как ему казалось, ровно, пошел куда-то в сторону двери, но споткнулся о собственный рюкзак — или ботинки? — и упал. Прямо на порядком офигевшего Олега. Ещё подходя к двери, Волков почувствовал запах алкоголя и непонимающе нахмурился: что там творится? Открыв дверь, он увидел Разумовского в одной — его, Олега — рубашке, достающей почти до середины бедра, размахивающего руками с тлеющей сигаретой в одной из них и идущего куда-то в его сторону. Он быстро подскочил к парню и сделал это явно вовремя: в то же мгновение он начал падать. Повиснув на нем, с глуповатой улыбкой выдал на удивление не слишком пьяным голосом: — Приве-ет, Олеж. Волков лишь вздыхает и ведет его обратно к матрасу, на котором тот лежал до его прихода. Сережа не сопротивляется, идёт практически прямо — видимо, голова перестала кружиться — с очень сосредоточенным лицом. Черт знает, о чем он там думает, для Олега важнее его благосостояние. Он оглядывается в поисках бутылок, но видит только две упаковки какого-то сока. Сережа затягивается почти стлевшей сигаретой, привычно кашляет и скидывает окурок в одну из тех упаковок. Олег присматривается и видит, что это не сок. Хочется спросить сразу все, куча вопросов вертится в голове, сменяясь с бешеной скоростью, и в итоге он выдает: — Ты че? — Я тебя люблю, — выдает Разумовский так, будто раскрывает страшную тайну. — И? — И… — он нисколько не обижается, что Олег не сказал ничего в ответ, не настолько напился, чтобы не помнить и не осознавать: его тоже любят. Иногда кажется, что даже слишком: слишком безусловно, слишком безоговорочно, слишком сильно, слишком незаслуженно. Но парень отгоняет эти мысли куда подальше. — И, — повторяет он, — я тебя хочу. И сядь сюда, — похлопывает по месту рядом с собой, — че ты там стоишь? Олег лишь приподнимает брови на такое заявление, хотя сердце тут же начинает биться быстрее. Он послушно садится рядом, и Сережа тут же кладет свою голову ему на плечо. — И напился, потому что хочешь? — А я для смелости, — улыбнулся Разумовский. Трезвым он бы вряд ли смог признаться в таком: слишком уж смущающе. Он берет Олега за руку, сплетая пальцы, и тот позволяет, свободной рукой приобнимая за талию. — А сигареты? — Все говорят, что они снимают стресс, — с умным видом заявил он. Язык не заплетался, разве что говорил Сережа чуть медленнее и сосредоточеннее, будто боясь ошибиться, на распев. — И как, снимают? — со смешком спросил Волков. — Неа, — пожаловался парень. — Они противные, горькие и воняют. — А куришь зачем тогда? — как у маленького ребенка спрашивает, ненадолго расцеплляя руки и беря пачку. — Вон, пустая почти. — Вдруг я не распробовал… — шепчет он. И вдруг контрастно громко зовёт, — Олег! — Да? — Я тебя сюда не за этим звал. — А зачем? — Я тебя вообще-то хочу, — обиженно-упрямо повторяет он и начинает возиться. Через пару секунд Волков соображает, чего он хочет и со вздохом пересаживает парня себе на колени. Послал же бог… Сережа цепляется за его шею, выдыхая в шею что-то, похожее на «Волче», и ненадолго замолкает. Олег тоже молчит, подбирая слова, которые подбираться упорно не хотели. — Послушай, Серый… — начинает он, но Разумовский перебивает его, начиная целовать. И Олег позволяет себе ненадолго расслабиться, отвечает на поцелуй. Губы Сережи отдают горьким привкусом сигарет и сладким — вина. На вкус и вид упаковки оно довольно дешевое, и он отдаленно переживает, как бы Серый не отравился. Но тот, вроде как, выглядит нормально, льнет ближе, слегка трется собой о торс Волкова, и он окончательно расслабляется, сосредотачивается на парне на его коленях. С губ постепенно переходит на линию челюсти, оттуда — на шею. Разумовский выгибается, откидывает голову назад и мычит что-то несвязное, руками прижимает Олега ещё ближе к себе. Олег целует-целует-целует, стараясь не нарушать границы, а главное — не смотреть вниз. Сережа и правда в одной только рубашке. Сначала одергивал ее постоянно, прикрывался стыдливо, смущался — характер оказался сильнее алкоголя. А потом вдруг перестал: то ли забил, то ли забылся. Сережино тело ощущалось потрясающе. Разгоряченный (согрелись даже обычно ледяные руки), мягкий, податливый, прижимающийся, красивый… У Олега голова идет кругом. Но, несмотря на это, держит себя в руках, на провокации не реагирует, перехватывая руки Разумовского. Тот хнычет, просит, но Волков мягко отстраняется, смотрит прямо в глаза и говорит тихо и четко: — Я хочу, чтобы ты был абсолютно трезв, когда мы сделаем это, — Сережа растерянно моргает, слегка щурится, обрабатывая сказанное, прикусывает губу, — понимаешь? — дождавшись утвердительного кивка, он продолжает. — Не хочу, чтобы тебе нужно было напиваться, чтобы решиться. Хочу, чтобы ты был полностью готов, а желание было обдуманным и осознанным, а не спонтанным и импульсивным. Я готов подождать столько, сколько тебе потребуется, — прижимается лбом ко лбу парня. — Договорились? У Разумовского широко распахнуты глаза, в уголках которых поблескивает влага. Он прокусывает губу, кажется, в кровь, шепчет: — Да, Волче, да, конечно, да-да-да… — его трясет. Олег гладит его по спине, успокаивая, и Сережа снова утыкается ему в шею. Его мягко целуют в висок и шепчут, что все хорошо. На языке вертится очень много слов, но вырывается раз за разом только «спасибо». Через некоторое время поверхностное дыхание выровнялось, стало глубоким, поток невнятно произнесенных слов прекратился, и Волков понял: Серый уснул. Удивительно, что не сделал этого раньше: вряд ли его организм привык к такому. Олег аккуратно переложил Разумовского рядом с собой, вставая, на что тот недовольно замычал сквозь сон. — Я никуда не ухожу, я рядом, спи, — наклонившись, сказал парень. — Уберу твой беспорядок и вернусь, хорошо? Посчитав отсутствие новых возмущений за согласие, Олег принялся методичного одевать Сережу — замерзнет же сейчас, соблазнитель чертов. Тот ни на что не реагировал, видимо, окончательно уснув, но Волков все равно старался резких движений не делать, чтобы случайно не разбудить. Закончив с этим, принялся собирать разбросанные бумажки с непонятными каракулями — что он тут, черт возьми, вообще делал? — в одно место, пока не найдется пакет. Пакет, к сожалению, не нашелся ни через пять, ни через пятнадцать минут, так что Олег на него благополучно забил. За время небольшой уборки Разумовский звездочкой раскинулся на весь матрас, не оставляя места, и Волкову не оставалось ничего, кроме как сесть на пол рядом. Осторожно погладил мягкие рыжие волосы, думая о чем-то своем. Сережа, почувствовав руку, не просыпаясь, сжал ее своей и довольно улыбнулся.~ один*. Октябрь 2000 ~
Олег долго обдумывал это решение. На самом деле, ещё с середины одиннадцатого класса, когда понял, что ни одна профессия его особо не привлекает. Сережа вон о собственной соцсети мечтает, кто-то в пилоты хотел, кто-то в химики, а он… Вот тогда и пришла идея сходить сначала в армию. Может, там осознает, с чем всю жизнь на самом деле связать хочет, хотя бы область. Ему говорят, что у него есть способности к математике, но всю свою школьную жизнь у него были только одни дополнительные занятия, которые реально нравились — его тренировки. И практически за год его мнение не поменялось, а ровно наоборот. Он убедился, что всю жизнь проработать экономистом сможет только в том случае, если умрет через три года. Но сказать Сереже язык не поворачивался: тот так искренне радовался, когда Волков поступил, что… Не поворачивался язык, в общем. Потому он тянул, тянул до последнего, до тех пор, пока необходимость признаться встала поперек горла. — Чего?! — возмутился Разумовский. — Ты шутишь? — Нет, я правда отчислился, — спокойно повторил Олег. — Я ухожу в армию. — Какая армия, Олег? Какая армия?! — Самая обыкновенная, Сереж. Служу Отечеству и все такое, — постарался перевести неприятный разговор в шутку или хотя бы более мирное русло. — Ну ты же поступил в хорошее место… Ну кто уходит посреди первого семестра? — Мне там не нравится. — Ну давай другой факультет тебе найдем, специальность другую? — только не уезжай, не бросай меня одного. — Мне в целом учиться так себе нравится. Не мое это. Мое — кулаками махать, тебя там защищать, себя, а не какой-то диплом. В бумажках копаться и циферки считать — пусть этим кто-то другой занимается. Да и я бы все равно туда попал, не сейчас — так после универа, я же годен, ну? Я обязательно к тебе вернусь, даже не сомневайся, — говорит так твердо и уверенно, что хочется поверить. А как же я?! — хочется заорать Разумовскому прямо ему в лицо, но он не позволяет себе этого сделать. Не маленький, год как-нибудь переживет. Наверное. А жизнь Олега — не его жизнь, значит и решать Олегу, а не ему. Сереже очень не хочется быть эгоистичным придурком и привязывать парня к себе, не давая свободно дышать. — Когда ты уезжаешь? — Через три дня, — с небольшой заминкой ответил он. — Чего? А ты ещё позже сказать не мог? — возмутился Разумовский. — Прости, я не знал, как начать разговор. Сережа на это машет рукой и начинает ходить туда-сюда по комнате, явно что-то обдумывая. Олег терпеливо ждет, не двигаясь, держа руки по швам. Когда тот резко остановливается напротив, он уже готов выслушать целый список условий, с которыми его отпустят, или что-то в этом роде, но… — Я хочу тебя побить, — честно заявляет Сережа. — Бей, — просто отвечает Волков, раскидывая руки в стороны. Разумовский не медлит, обходит Олега, берет подушку с кровати — чтобы Олегу больно не было — и возвращается, на ходу примеряясь. Начинает махать несчастной подушкой и говорить одновременно, чередуя слова и удары: — Только. Попробуй. Подписать. Там. Какой. Нибудь. Контракт. В конце он отбрасывает свое орудие в сторону, и руки Олега тут же смыкаются на его талии. Они обнимаются долго, будто в последний раз. И никто из них ещё не знает, что контракт подписан все же будет. — Почему обычно глупости в октябре делаю я и делаю небольшие, а в этом году ты, так ещё и огромную? — задает Сережа риторический вопрос, который можно воспринимать, как жалобу. Но Олег все равно отвечает. — Потому что мы друг друга стоим.~ бонус. Октябрь 2006 ~
— Нет, расскажи мне, ты совсем больной? — спрашивает-возмущается Олег, даже не ожидая услышать какой-то адекватный ответ. — Ты столько сил и здоровья — между прочим, и моего тоже — убил на свою эту Vmeste, чтобы поставить ее на кон в каком-то покере с какими-то богачами? — Я теперь тоже какой-то богач, если ты забыл, — передразнивает Сережа. — И я все равно выиграл, так что твои беспокойства излишни, — самодовольно улыбается, лицо так и светится. Вдруг он говорит, делая голос чуть ниже и тише, смотрит хитро-хитро, — неужели ты будешь злиться на своего мужа из-за небольшой глупости в октябре? И Олег понимает: не будет. Улыбается, прижимает уже-полгода-как-мужа к себе, щелкает по носу, на что тот фыркает. Осознает, что даже если бы он проиграл все свое состояние, меньше любить бы его все равно не стал — не смог бы попросту. Слишком многое прошли вместе, бок о бок, пусть иногда их и разделяли сотни километров. В итоге ведь вернулись друг к другу, выстроили совместные планы на жизнь. Прошли все обиды, все непонимания, которых была уйма после возвращения Волкова. Разумовский очень долго дулся и за армию, и за подписанный контракт, но в основном за то, что его бросили одного. А Олег не менее упорно извинялся, объяснял, рассказывал. Они ссорились, разбивая тарелки и срывая голоса, а потом Олег спасал Сережу от очередных кошмаров, истерик, срывов. Они дрались в тренажерном зале до потери пульса, а потом обрабатывали друг другу синяки и ссадины, дуя на ранки и клея сверху пластырь — как в детстве. Все наладилось, когда они наконец поняли-вспомнили, что место Олега — рядом с Сережей, а Сережи — рядом с Олегом; вот оно — настоящее место в жизни. Разумовский нанял его в свою империю личным телохранителем, приобретя этим самым себе вторую тень. Волков ненавязчиво стоял за спиной, давая ощущение полной безопасности, смотрел уверенно в глаза на переговорах, даря поддержку, клал широкую ладонь на плечо и слегка сжимал, без слов говоря: я с тобой, мы вместе. Разумовский кивал, улыбался, выпрямлял спину и шел доделывать начатое, добиваясь всего не ради себя, но ради Волкова. А потом уже, за закрытыми на замки дверями и зашторенными окнами благодарил всеми известными ему методами. И когда Олег, стоя на одном колене, улыбался и предлагал стать его мужем, на раздумья не было потрачено ни секунды. Он согласился сразу же, а потом долго рыдал от счастья на плече уже-жениха и почему-то не мог успокоиться. И в течение месяца каждый раз, когда он случайно или специально смотрел на кольцо на безымянном пальце, на глаза наворачивались слезы. Волков всей этой картине тихо умилялся и иногда моргал чуть чаще, чем следовало бы. Общественность до сих пор гадает, какая же счастливица стала избранницей самого Разумовского, предлагая порой настолько абсурдные версии, что пара смеялась в голос. На всех интервью, которые Сергей дал за последние месяцы, был вопрос о ней, на что тот лишь улыбался и отвечал, что еще не время. Количество пользователей летело вверх, соцсеть начала набирать популярность и за рубежом. Всё, о чем мечтал маленький мальчик двадцать лет назад, теперь было в его руках. Даже больше. Теперь в его руках был ещё и Олег.
Примечания:
Спасибо, что прочитали! Надеюсь, Вам понравилось :з
Оставляйте отзывы, пожалуйста!💙
