романти́к

Такая тупая херня всë это — любовь, приторная и неживая; три ложки сахара в растворимый кофе. В промежутке от неудачного секса до скандала с битыми тарелками — «любовь», объяснение на отъебись, в этот раз не старался даже департамент отмазок. Поцелуй в холодную щëку как утешительный приз; не получилось, не встал, ну ничего, и Акелла промахнулся, и Лермонтов не попал, со всеми бывает, хотя оба в курсе прекрасно, что нет, не со всеми. Но чë тут ещë скажешь-то, а? Нет, ну, сказать можно дохуя чего. Про комедию положений, типа, дожили: у одного из-за посттравма не стоит ни-кхм-хуя, другой кончить не может нормально из-за сердолекта. Юмореска категории б, настолько хуйня, что никто из вежливости не смеëтся, а говорить-то больше в моменте нечего, красноречивое молчание и отчаянные попытки напомнить о светлой высокой любви это финиш, блять, всё и так ясно. Б л я т ь. Серёжа закрывает глаза и, захлëбываясь смешком на вдохе, откидывает со лба волосы. Нет, комедия реально смешная, повторяется с отчаянной настойчивостью: въебать водку с сиропом и пробовать-пробовать-пробовать, разочаровывать гипертрофированно игривой пластикой и приевшимся бледным телом — это раньше было «вау», сейчас ленивая ладонь на бедре и улыбочка типа «знаем, плавали». Плавали-захлебнулись; подростками обтëрли все горизонтали, потому что два л: любовь и либидо, а ещё лето, заброшки, тëмные углы, чердаки, дремучая часть лесопарка… Ах. Коленки разъëбанные, в волосах дрянь всякая и каждый раз ссыкотно, что запалят, а сейчас, вон, огромная спальня, шёлковые простыни, амурный свет, шампанское, стинг фоном с колонки и — не выходит. Не входит даже, если уж напрямую, а чё стесняться-то, все свои; Серёжа, правда, хз как сказать, что его-то проблема решается пощëчиной вкупе с придушиванием — Олег не спросит в лоб, а немое «какого..?» на гроб былой романтики упадёт первой горстью земляно-чëрного. Этого не надо. Это совсем плохо, как список побочек на метровой простынке инструкций: может быть, но пусть не со мной, не сейчас, мне и так плохо, пожалуйста?.. Пока еще трупные пятна не пошли, Серёжа со всей ответственностью качает провалившийся грудак: любовь, ëб твою мать, дыши. Вдох-выдох, тридцать на два; высокие отношения, низкие поцелуи. Получасовая сессия некромантии, Серёжа лижет, трëтся щекой, ненавязчиво берëт в рот; члену ваще похуй, полувялое положение и славянски страдающий взгляд Олега как венец усилий. Он тоже не выкупает, почему при физической норме получается так; с видом побитой собаки говорит, типа, сядь на лицо или давай хоть лëжа, как там тебе удобнее, и Серёжа закатывает глаза; блять, боже, вот в койке комплекса вины только и не хватало. Неклассический секс как механизм компенсации, а чё, звучит. (Не звучит, блять.) Стимуляторы звучат как повод послать нахуй, сквозной намëк дойти до врача — как повод сочинить тысячу и одну отмазку. Олег не отрицает проблему, потому что она очевидна, наглядна, визуально понятна, но Олег по жизни «я сам» — это приятненько, конечно, Серëже нравилась всегда угрюмая самобытность, но в конкретном случае самость диффундирует в маразм: Олег отмахивается, уповая на мать-природу. Деструктивные установочки, неврозы, подавленная психоэмоционалочка, но — «само пройдёт, Серëг, ну чë ты?» А Серëга не «чë» и не «ну». Серёга злится, давится желчью; ничë-ничë, нормальные герои всегда идут в обход. Серёга (почти) нормальный, поэтому работает в крысу: бьëт по больному, ставит гематомку на закрытый перелом. Пытается надавить, спровоцировать на лечение. Печальный излом бровок, тоска в голосе, «я тебя не возбуждаю?» — подлость, гадость, так нельзя и — только так эффективно. В теории. На практике Олег смотрит с глубочайшей пролетарской тоской, не принимая ни малейших поползновений к исправлению беды с башкой. Серёжа лупит кулаком стенку в ванной. БЛять! — Спокойно. Тише-тише. Москва не сразу строилась, подходов много, Олег один; Серёжа говорит себе, типа, будем посмотреть, и на самый жëсткий кнут находит самый сладкий тульский пряник: Серёжа старается не быть сукой-стервой, а быть лапочкой, нежной прелестью. Из крайности в крайность, ну да, шоковая терапия; для позитивного шока отлично подходит бордельное розовое кружево, которое Серёже не просто идёт: оно как влитое, потому что Серёжа два часа выбирал, затащив в дальнюю примерочную маркета Олега заодно с ворохом бельишка; приват-шоу на расстоянии протянутой ладони. Показ имени одной модели, от нимфеточных страз до классики корсажа на боди — нате! Кушайте, не обляпайтесь. Сервировка молочного гипюром, шëлком, сеточкой на глянце зеркал, — Серёжа теперь как шанельная дива: далëкий и непривычный, делает очередную ставку на новизну; хули ещё делать-то? Теперь нельзя назад. Только вперёд, только на чëрное, только на повышение. Повышает напряжение в дефибрилляторе их отношений следующее: чулки, кривая стрелка, возбуждëнные слëзки по щекам грязно-угольным. Олег палит атропиновыми зрачками, руки дрожат в напряге, с фанатичной бережностью гладят — жадные, нервные. Губы на животе, мокрым следом от блядской дорожки и выше, прикус в бедро, шершавая лапа за задницу тискает. Серёжа поощряюще треплет по макушке и досадливо подмечает: раньше не так было. Олег вообще не такой, нет в нём сантиментального обожания ямочек на щеках, робкой поэзии про веснушки на лопатках, — это сейчас проснулось от безысходности, заорало беззвучно: тактильный голод. Лицом вмазаться в кожу, задышать часто: д а й! — каждую родинку, каждый шрамик, тëплое, солëно-сладкое; хоть лизнуть дай, зажмурившись. Как качелю на морозе — и как к качеле прилип. Завяз, прикипел. До жалкости крепко, рвать по живому только, отдирать с мясом — а живое-то как можно, оно же вон, венкой на виске пульсирует, смотрит щенком побитым. Родное, доверчивое. Серëжа как собачку пытается: раздразнить. Стимулировать, пофиксить заторможенность эффектом накопления; это изначально хуёвая идея и такой себе вариант, слабенький, прям соу-соу, на грани революционной заповеди о воздержании: Серёжа тупо не даëт, Олег смотрит волком. Правда, волком сытым и, сука, без малейших претензий; Олегу нахуй не нужен этот ваш секс, у него, если верить гуглам, передача возбуждения нарушена, это только Серёжу ебашит всплесками либидо и резкими откатами до фригидности. С хуя сразу нахуй, короче; Серёжа лезет на стенки и утренний кофе пьëт голым, сидя на столе с раздвинутыми ногами, — Олег лаконично в щëку чмокает и зевает: «с добрым». Утро, может, и доброе, а Серёжа злой, недоëбанный; в общем, логотерапия рикошетит по терапевту, спустя неделю мыканий и красноречивых зырков Серёжа у Олега книжку из рук выдирает и руки — на себя. Возьми, блять, и сделай уже хоть что-нибудь. Что-нибудь — ва-банк, сброс колоды с лишней пятëркой треф. Олег, спуская электроимпульс на тормозах, трахает языком, пальцами, ручкой расчëски, снова пальцами; Серёжа скулит и на постели бьëтся, сдирая простынь. Хата-времянка скромная, шумоизоляции ноль, Олег вжимает мордочкой в подушку и это, блять, такой кайф: доминация без стандартов ебли горячéе забытого на плите чайника. Свисток оплавляется, Серёжа красит свисток вульгарно-красным — кустарная физиотерапия, жалкая попытка попасть в шестидесятку по МКБ. Стекает стеариново-красным, блекнет на теле. У Олега раны, у Серёжи, соответственно, швы: Серёжа тушит об себя свечку, стеком отслеживает топографию мышц. Игры на доверие, завязанные глаза, плечи до судороги навыкат — пока Серёжа сонату фрейдизма выводит с увлечённостью Моцарта, Олегу до пизды: Олег терпит ещё-одну-боже-когда-это-закончится Серëжину придурь. Поэтому БДСМ-практику тоже туда, где не светит, — Серёже тоже не светит уже в этой жизни, походу. Жаль? Ну, вообще-то, пиздецки жаль. Но следующим по списку советов идёт тройничок с рандомно подцепленным третьим-не-лишним; и тут уже список идëт в пизду. Серёжа про себя мрачно отшучивается, отмахиваясь, что для организации третьего достаточно закинуть сердолект на дальнюю полку и — Это же идея. То-очно. Серёжа кусает дужку очков, словив ✨озарение✨. Паксил запить пинк-джином, сверху шлифануть лозарепамчиком с парацетамолом — мальчик готов, мальчик вырубается, вместо романсящего Серëженьки появляется ебливая бестия с блеском в глазëнках. Бестия до крови кусает за нижнюю губу, зажимает в толчке паршивенького клуба, в уголке, прям у воющей батареи; это её территория, она готова взять инициативу за жопу. Олег выглядит чуток дезориентированным: такая Серëжина вариация его интригует. Это последнее, что Серёжа довольно отмечает, прежде чем отлететь окончательно. На утро жрëт аспирин, пьëт водичку с лимончиком. Охуевает. В многоместной башке всплывает то, как Олег смотрит, как поджимает губы — так Олег говорит «вау», — и то, как Олег кончает — блять? Серёжа не чует в памяти ничего, кроме обрывков гифок-портреток, но эти упрямо сведëнные брови и заломанный угол рта — Серёжа знает их выражение с первой взаимной дрочки. Оно как резус-фактор и отпечатки: не меняется. В отличие от ситуации. Ситуация меняется в корне, когда добавляются новые переменные. Серёжа меняет тактику: во время утреннего стояка, на первой полусонной сигарете, ловит Олега на балконе. Не пускает в квартиру. Доводя до тремора, вжимается, запускает ладонь под резинку трусов. Мнëт, гладит. Всë это происходит на глазах у охуевающей бальзаковской дамы из дома напротив. Серëжа хмыкает: да поебать ваще, всё равно бабке никто не поверит. Ни- Ой. Момент спонтанной близости завершается успешно: мокрым пятном на боксëрах. Более чем исчерпывающе. И чересчур примитивно. Примитивно и исчерпывающе, исчерпывающе и примитивно: адреналиновая ломка гниëт в фундаменте психогенного. Фе. Серёжа слегка бесится банальностью развязки. Перелезает через подстаканник, кусает в шею: затор на КД по Яндексу где-то девятка, Олег пассивно возражает и откидывает кресло. Серёжа, мысленно прощаясь со спиной, перебирается к нему на коленки. Целует, тянет: «люби-имый». Не, правда любимый же. С нелюбимым ебаться там, где сводит шею и затекают пальцы ног, потому что у него в комфорте не стоит, Серёжа не стал бы: слишком большая жертва. Но ради любви можно. Она же, типа, по определению жертвенная.