Отмель

Когда я сойду с ума, первым признаком этого станет отторжение непараллельности и непрямоугольности. Вытянувшаяся с краю занавеска послужит причиной дурного настроения, неровно висящая картина заставит заболеть голову, от покоробившихся старых часов захочется блевать, а сбившийся придверный коврик я с громким смехом выброшу под колеса безупречно симметричных машин. Потом я увижу, что паркетные дощечки пересекаются под разными углами, что прямоугольное зеркало – на самом деле трапеция, а небоскреб на углу наклонился, как Пизанская башня. Попытки исправить кренящийся мир ни к чему не приведут: мира всегда больше, чем меня. Мозг задохнется под лавиной неправильностей, и я потеряюсь во вселенной, где нет ни одного прямого угла, лишь сплошные икосаэдры, проникающие друг в друга, с которыми я не в силах справиться. Мне не хотелось бы так закончить, поэтому я здесь, на Отмели. В деревне за лесом ее называют Веселой – это бессмыслица, потому что других отмелей поблизости нет. Здесь хороший песчаный пляж, на котором никто никогда не загорает. Я не фанат солнечных ванн, а туристы сюда не заглядывают, разве что по реке. Это мои гости, и они тоже равнодушны к меланину. Я люблю раннюю весну, когда Отмель подергивается легкой плесенью зелени, а потом все идет в рост. Буйство жизни, думаю я с фермерским пафосом, представляя, как под землей корни и черви начинают свой путь вниз, за едой. Очень повезло тем, кто прорастает через Клауса. Для него я сделал альпийскую горку справа от дома, между сараем и столбом Бекки. Отмель богата только мелкой галькой, и за камнями для горки мне пришлось нырять поглубже. Я накидывал на них металлическую сеть, зацеплял тросом и вытаскивал на песок. Джип чихал от неожиданной нагрузки и плохого бензина, но от работы не отказывался. Под водой неправильные линии неправильны вдвойне: из-за минимального преломления света. У меня нет ни очков, ни маски, поэтому извлеченные на берег камни линяли и съеживались. Но на горку для Клауса их хватило, получилось очень красиво. Клаус приплыл ко мне на рассвете, в самом его зародыше. Воздух был еще темным, а вода – светлой. Я проснулся, будто что-то толкнуло в бок: выйди, к тебе гости. Не задумываясь, я натянул болотные сапоги и штормовку поверх джинсов и майки, в которой обычно спал, и вышел на отмель. Он чуть покачивался в десятке футов от берега, очень большой, похожий на огромный буй. Я сразу понял, что это Клаус, еще не успев ничего толком разглядеть. Пристроить его было непросто. Для начала я сходил в сарай и наощупь отыскал там кусок брезентовой палатки. Когда-то я случайно наткнулся на него, роя яму под сарайный столб. Видимо, брезент валялся здесь уже давно: пришлось повозиться, осторожно откидывая с него лопатой слой плотного песка. Я сохранил брезент, как храню все встречающиеся мне вещи, и теперь он оказался очень кстати. Клаус по-прежнему мирно качался на волнах. Мне уже нравился его спокойный, неспешный характер. Можно было не сомневаться, что хлопот с ним будет немного, требовалось только найти для гостя дело по душе. Но сначала нужно было доставить его на берег. Я зашел в реку, плашмя положив брезент на воду, и притопил, чтобы подвести под Клауса. Куска едва хватило. Потом я осторожно подтолкнул Клауса к берегу. Усы торчали у него под носом, будто пиявки, и мне захотелось поцеловать его, поздравляя с прибытием. Вскоре брезент коснулся песка. Начиналось самое сложное: перетащить Клауса через линию прибоя. Можно было понемногу тянуть вручную, но я боялся, что брезент порвется. Клаус был очень тяжел. К его темно-рыжим усам шли пиво и сардельки и тяжелые, жирные австро-венгерские блюда. «Доски», - вдруг подумал я и улыбнулся. Извинившись, я торопливо ушел, чтобы снять с сарая дверь, и со стороны берега, по песку подвел ее под Клауса. Осторожно, по полфута, я поочередно двигал по мелководью дверь и Клауса: нужно было, чтобы он хорошо лег на деревянное ложе. Убедившись, что он устроен надежно, я завел джип и на минимальной скорости довез Клауса до дома. В отличие от камней, оторванный от реки, он не съежился, а продолжал возвышаться горой, холмом, дирижаблем перед моей дверью. Возможно, он застрял бы при попытке войти в дом – так велик он стал, благодаря реке. В благоговейной растерянности я обошел его несколько раз. Солнце вставало. Его розовые лучи уже падали на кроны сосен, на крышу дома и на живот Клауса. Я представил, как из этого живота поднимается прекрасный цветок, вспоенный рекой, и пошел за лопатой. Полдня я копал яму. Когда кончился песок, пошла тяжелая, глинистая земля. Из-за этой земли я не мог вырастить возле дома ничего, кроме пряной зелени, да и та росла в старой ванне, наполненной лесной землей. Но с Клаусом мы могли сделать настоящий альпинарий. Я постарался устроить его в яме как можно комфортнее. Без лифта это было сложно, но две цепи решили проблему. Я осторожно сдавал джип назад, следя, как обмотанная цепями дверь с Клаусом сползает по пологому склону ямы. Потом, сняв цепи, я подал машину вперед, вытаскивая дверь. Клаус сполз с нее, оставшись животом вверх, как я и хотел. Укладывать его иначе было бы кощунством. Я поправил его, приподнимая поочередно за плечи и за ноги. Он действительно был очень тяжел. «Пусть эта тяжесть передастся семенам и бутонам», - язычески подумал я и снова взял в руки лопату: выкопанную землю нужно было увезти, иначе бы она засохла и превратилась в корявый неподъемный ком прямо перед горкой. Для Клауса я привез черную землю из оврага, смешав ее с лиственным перегноем, хвоей, песком и засохшим илом. Я точно не знал, что любят цветы, но надеялся, что эта смесь им подойдет. К тому же у них будет Клаус, их добрый дух и прилежный садовник. В деревенском магазине нужных мне цветов не оказалось, и я было пал духом: ехать в город совсем не хотелось, пизанский небоскреб наверняка наклонился еще больше, и параллели улиц были все ближе к точке схождения. Но добрые обитательницы деревни, видя мое разочарование, поделились со мной очитками, камнеломкой и альпийскими фиалками. Я пообещал позже привезти фотографии моей горки. Правда, у меня нет фотоаппарата. Я не думаю, что настоящее способно жить дольше одного мгновения – оно слишком прекрасно для этого. Сейчас фиалки уже набрали бутоны, камнеломка очнулась после зимнего сна, очиток тоже подавал признаки жизни. Я поздоровался с Клаусом, легко потрепав за хохолок хохлатку. Бекки обиженно блеснула мне в глаза отраженным лучом солнца. Я кивнул ей, пообещав подойти позже. Ее льняное платье, нарочито грубо подрубленное по швам красной ниткой, плескалось на утреннем ветру. Я стараюсь относиться к своим гостям одинаково ровно, но, пожалуй, все они догадываются, что Бекки – моя любимица. Я ничего не могу с этим поделать, как не могу выправить все на свете паркеты и вытянутые занавески. У Бекки идеальная форма черепа. Я сломал голову, придумывая, как с наименьшими повреждениями приделать его к столбу. Остановился в итоге на самом простом: намертво примотанный проволокой штырь, прижимающий заднюю стенку к деревянной основе. Из-за этого Бекки всегда выглядит задирающей нос. Она прибыла ко мне в жаркий летний день, изящная в своей одутлости. Вода напитала ее, насытила собой, превратив в дурно сделанного резинового пупса. Ее открытые глаза были туманны и размыты, как все, что долго существует в воде. Она видела рыб, и рыбы видели ее, любовались, пробовали на вкус. Синеватые мышцы щек наводили на мысль об улыбке, обнаженные десны подчеркивали красоту челюсти. Платье коричневой тряпкой облепило теряющее формы тело. И я увидел ее – встречающую рассвет, изумительно стройную, в легком сарафане, полощущемся на ветру. «Моя Бекки», - произнес я, отлепляя с ее шеи волосы, клеклые, как намоченный тополиный пух. Бекки подсыхала на безжалостном солнце, пахло тиной и задами мясной лавки. Первая зеленая муха закружилась над ней. Нужно было действовать быстро. Я наточил все имевшиеся в доме ножи: большой охотничий, тот тонкий и длинный, которым резал хлеб, столовый и два маленьких хозяйственных, служивших для любой надобности. Отделить череп от позвоночника оказалось чертовски сложно. Сделанный разрез стоило бы придерживать крючками, пока не будут разрезаны связки, но для этого требовались ассистенты. Попытки закрепить проволочные крючки на одежде, а потом на срочно сколоченной рамке не имели успеха: ничто не могло заменить человеческие руки. Бекки смотрела на меня укоризненно. Я представил ее взгляд, упирающийся в песок, и уставился туда же в поисках решения. Длинная чурочка, еще не расколотая на дрова, оказалась в самый раз. Я уложил на нее шею Бекки, и разрез разошелся – несильно, но достаточно для того, чтобы можно было орудовать в нем маленьким ножом. Связки все равно пришлось резать наугад, задевая лезвием кость. Я каждый раз вздрагивал, будто нож проходился по моей шее. Портить красоту Бекки было все равно, что разрушать храмы. Наконец связки сдались, и голова ухнула вниз, удержавшись на оставшихся мышцах и коже, которые я тут же перерезал. Большим ножом я придал Бекки вид почти бесплотного эльфа, удалив самые большие куски плоти – с ягодиц, ляжек, голеней, плеч. Повернув ее на спину, я срезал легко подавшиеся груди и приступил к самому ответственному – потрошению. Я мало что помнил из школьной программы биологии, приходилось руководствоваться в основном интуицией. Разрез на животе я сделал в древнеяпонском духе, наискось, одним длинным движением, как при готовке окуней. Из разреза застенчиво выглянуло что-то – кишечник или почки, непонятно. Я с интересом вглядывался в потемневшие ткани, пытаясь понять, как устроена Бекки, чем она живет, что любит, заботится ли о здоровье. Второй разрез завершил прямоугольный крест. Я развел в стороны сероватые треугольники, и в животе Бекки расцвел необыкновенный цветок всех оттенков красного, от сизо-лилового до бордового в черноту. Очевидно, это была печень. Помогая себе ножом, я вычерпал содержимое Бекки в ту же ванну, куда сложил обрезки. Счищать остатки я решил после выварки, так было проще. Скальп полетел следом за внутренностями: ничего не могу с собой поделать, плавающие в бульоне волосы вызывают у меня омерзение. Извлекать мозг одним из проволочных крючков, оставшихся от попытки закрепить разрез, мне понравилось. Это была осмысленная, кропотливая, в чем-то даже интеллектуальная работа. Разбирать весь скелет я боялся – вряд ли мне удалось бы потом сложить кости в нужном порядке. Я вытряхнул мясное в реку – рыбам на корм и поставил ванну на два бетонных блока. Невесть откуда взявшаяся на отмели, эта ванна позже пригодилась мне для посадок, оказавшись очень удобной и полезной вещью. Бекки поместилась в ней в позе эмбриона, голову я уложил ей в ноги. Я натаскал ведрами речной воды, а потом развел под ванной костер, порубив на поленья молодой дубок. Бекки плавала в помутневшей воде, будто рыба-ангел. Я разровнял граблями песок на берегу, закопал мокрый ком одежды, навел везде порядок и присел у тихо горевшего костра, прихлебывая чай. Выварка пованивала, но как-то очень по-домашнему, и я принялся фантазировать, какое платье сошью для Бекки. Нужно будет взять красные нитки – это я решил сразу, к белым костям красное очень пойдет. К утру бульон остыл, и я вылил его на песок, осторожно наклонив ванну, чтобы не выронить Бекки. Забросав жирное пятно свежим песком, я перенес сильно полегчавшую Бекки на приготовленный разделочный стол. Снимать с человека мясо – занятие столь же долгое и трудоемкое, как очищение души, но со своей задачей я в конце концов справился. У местных рыб снова был пир, а Бекки сохла на столе под июльским солнцем. К вечеру я занялся обезжириванием. Полная ванна бензина была слишком расходным предприятием, поэтому я просто протирал им Бекки, стараясь не задевать суставы. Я боялся, что, высыхая, они придадут Бекки нелепую позу, поэтому жестко закрепил ее на столе. Вроде бы все выглядело неплохо. На следующий день, когда запах бензина стал едва заметен, пришла очередь перекиси водорода. Я не стал возиться с замачиванием, просто обмотал Бекки тряпками и регулярно смачивал их раствором. Солнце и без того выбелит ее, перекись - лишь дань традиции. Я хотел, чтобы у нас с Бекки все было, как положено. Меня очень беспокоил позвоночник – я боялся, что он рассыплется, и боялся, что не сумею собрать его на проволоку. Но другого выхода не было, позвоночник был основой Бекки, как череп – ее украшением, и я приступил к работе. Небеса поощряют решительность: заостренный стальной конец легко прошел сквозь позвонки. Я загнул проволоку сверху и снизу. Не терпелось увидеть Бекки, но это было невозможно без сарафана. Я выбирал лен с тем волнением, с каким счастливый влюбленный выбирает обручальное кольцо, и остановился в итоге на самом простом, купив еще две красные ленты. Ткань я собрал большой иглой над грудью и на поясе, оставив несшитым боковой шов, и обметал края полуденно-красными стежками. Я хотел, чтобы Бекки знала, как я к ней отношусь. Надев сарафан на ее странно легкое тело, я стянул суровые нитки, на которые был собран лен. Трудно вообразить, насколько прекрасной выглядела Бекки в тот момент – наивная и предвкушающая, как перед школьным балом. Сейчас она повзрослела и кажется циничной всезнающей второкурсницей, но я все еще вижу в ней прелесть того, первого дня. Я поднял ее и укрепил на столбе, у подножия которого буйствовал ковыль и кивали золотыми головками нескончаемые одуванчики. Одну ленту я повязал вокруг тонкой – такой не было ни у одной манекенщицы - талии Бекки, другую, завязав бант сбоку, - вокруг ее головы. Она улыбалась утреннему солнцу, а я улыбался ей. Гости ко мне прибывают нечасто, зимой так почти никого. Обычно по весне и по осени – обострение у них там, что ли. Летом же, как правило, купаются компаниями, и моих потенциальных гостей вылавливают сразу, некоторых даже откачивают. Мне не жалко. Не люблю гостей по ошибке, тех, кто планировал уик-энд у реки и про Отмель даже не думал. Таких я вычисляю на раз и отправляю дальше, вниз по реке. Их находят у деревни и потом долго судачат, как они были молоды и как жестока жизнь. Мои гости знают, что жизнь прекрасна, и я с ними согласен. Мы вообще редко расходимся во мнениях. Разве что с Эриком. Эрик, Эрик… Вот уж кто был моим гостем, вне всякого сомнения. Какие разговоры мы с ним вели, как доводили друг друга! Он был осенним пришельцем – плыл по свинцовой от дождей реке, как будто и не знал о существовании Отмели. Мне пришлось взять лодку и догнать его, зацепить багром и так подтащить ближе к берегу. Он обиделся – я увидел это, когда он перевернулся лицом вниз. У него была красивая спина, как у дельфина, и вздорный характер буддиста на пороге постижения дзена. Я перевернул его в воде и вытащил на песок за шиворот. В сапогах хлюпало – я не успел надеть болотники, так торопился перехватить Эрика, пока он не оказался в деревне. Тамошние жители не поняли бы его, но он был слишком горд, чтобы признать, что знает об Отмели. Профиль Эрика был таким, как на древнегреческих монетах – гордым и стертым от долгого хождения по рукам. Дрожь зародилась в груди, когда я понял, насколько удачно складываются обстоятельства: приближалась зима, и у меня был Эрик и большие запасы камеди и кедрового масла. Я ожидал, что у Эрика окажется достаточно мозга, и вынимать его через ноздри крючком будет долгой песней. Но я обманывал себя, думая так: причина заключалась не в лени, а в желании испробовать нечто новое. Декоративный медный чайничек с длинным узким носиком я нашел близ деревни. Его прихотливые изгибы наводили на мысль о колониальной Индии. Наполнив чайничек маслом, я осторожно ввел его бронзовый хоботок в ноздрю Эрика. Масло вливалось медленно, распространяя сильный и терпкий до приторности аромат хвои. Дождавшись, пока Эрик заполнится, я заткнул его ноздри пробками, чтобы масло не вытекало. Полюбовавшись стремительностью и напряженностью его черт, выразительных в своем стремлении преодолеть неподвижность, я приступил ко второму этапу. Мой кухонный стол, увеличенный с помощью опирающихся на спинку стула досок, приобрел благородный облик, когда я с немалым трудом возложил на него Эрика. Я был бы рад сделать паховый разрез каменным ножом, как диктовал это кодекс парасхистов, но у меня был только самый обычный металлический. Однако он был простителен на фоне того, что я собирался сделать в дальнейшем. У меня не было ни каноп, ни бальзамов, чтобы сохранить органы. Извлекая их из Эрика, я чуть ли не со слезами смотрел на них: прекрасные легкие курильщика, темные и изъязвленные, великолепная в своей пещеристой черноте печень, петли кишечника, ползущие под пальцами, словно живые, и, наконец, сердце, холодное, большое, совершенное. И всего этого мне предстояло лишиться! Я не смог отдать их рыбам, нет; птицы разнесли частицы Эрика по всему лесу, под небеса, в иные страны, и каждый раз, варя суп из перепелки или рябчика, я истово надеюсь, что вкус Эрика превращает этот бульон из еды в яство. Пальмовое вино я привез из города в августе, будто чувствовал, скупив к тому же все пряности, что были в магазине. Мирры там, конечно, не нашлось, зато корицы, камфоры и мускуса у меня было предостаточно. Я не был уверен, что правильно запомнил случайно прочитанный рецепт, но вряд ли избыток благовоний мог повредить процессу. Я растер их в своем единственном котелке, и потом еще долго еда имела неповторимый привкус, позволяя думать, что делю трапезу с Эриком. Промыв вином каждый уголок изнутри Эрика, я протер его горстью пахучей смеси. Это напоминало генеральную уборку. Аромат специй был подобен удару дубинкой в затылок. Никогда еще я не принимал гостей в таком возбуждении. Наполнив благовониями живот Эрика, я зашил его. Тогда снова настала очередь ванны. Щелок я сварил заранее – у меня было много золы от костра, на котором все лето готовилась еда. Я поднял Эрика на руки, как тяжелого ребенка, и опустил в купель, из которой ему предстояло выйти к новой жизни. Это была лучшая зима в моей жизни. Два месяца и десять дней мы выстраивали отношения: разговаривали, ссорились, шли на мировую. У Эрика была своя концепция жизни, довольно странная, на мой взгляд: он считал, что раз все мы смертны, то нет никакой разницы, когда и как умереть. Мои слова о бессмертии красоты он беспечно пропускал мимо ушей. Я злился и порой не разговаривал с ним по нескольку дней, делая вид, будто никакой ванны в комнате нет. Поскольку она стояла между столом и мазутной печью, игнорировать Эрика мне было легко. Но я быстро начинал скучать по его язвительному остроумию и всегда сдавался первым. Время от времени я подливал щелок взамен испарившегося. Ни разу я не терзался мечтами о весне. Эрик был прекрасен в любой ипостаси, я любил его в каждую минуту существования. Его запах переполнял небольшое жилище. Тяжеловатый для носа, он в то же время придавал дому уют и своеобразие. Позднее я скучал по нему, будто пронзительный и едкий запах был человеком, долго жившим со мной и затем покинувшим. В феврале наступил момент, когда я вынул Эрика из ванны, неузнаваемого и удивительного, и вновь положил на стол. Вынув затычки из ноздрей, я слил его мозг в большую миску, а затем перелил в непрозрачную бутыль и убрал на полку. Никакая сила не заставила бы меня вылить это бесценное масло, где был растворен Эрик – часть его, но часть важная и существенная. Виссона у меня, конечно, не было, и, поколебавшись, я пустил в дело белый хлопок. Обвитый белыми лентами, Эрик казался меньше и значительнее. Обмазав его гуаровой камедью, я повторил процедуру еще и еще раз, опасаясь, что иначе, с моим малым опытом подобной работы, Эрик может сломаться или рассыпаться. Завершив свой труд, я поднял температуру в печурке повыше. Жары в доме я не люблю, но весенняя сырость, сквозившая из щелей, могла повредить Эрику. Лето он провел на улице, под легким навесом, прячась от дождей, а с наступлением осени занял подобающее место в моем доме. Просыпаясь ночью, я вижу, как он сидит, белея в темноте, подтянув к груди колени, и смотрит на отблески огня, пляшущего в топке. Он стал более молчалив и менее циничен. Надеюсь, это мое влияние. Когда я сойду с ума, меня, скорее всего, запрут в мире прямых углов и слепящих поверхностей. Моей мечтой было бы остаться здесь, где рука Рудольфа машет из кустов, а глаза Катерины сияют мне из маленького аквариума, купленного специально для них. Но люди очень четко чувствуют грань, отделяющую чудика с хобби от безумца. Я все жду, что во время очередной поездки за продуктами меня будут ждать, дружески хлопнут по плечу, заломят за спину руки и кольнут иглой в предплечье сквозь одежду - я, очевидно, буду рефлекторно сопротивляться. А месяца через два-три на Отмели появится новый хозяин. Каков он окажется? Будет ли он добр к Эрику? Не забудет ли полить горку Клауса, купить новую красную ленту для Бекки? Эти вопросы мучают меня, и я отодвигаю день своего сумасшествия все дальше и дальше. Восходит солнце, и Отмель в его лучах становится еще лучезарнее.