сигареты на балконе

Я отправлюсь в дальний путь и забуду сигареты на балконе, Я вернусь и посмотрю в зеркало на пороге, Чтобы демоны, демоны, демоны меня не одолели, Демоны, демоны, демоны меня не одолели вдруг (с) три дня дождя — демоны

— Уверен? — шёпот одними губами перекрыл сверчковую тишину рассвета Мытищ. — Типа того, — так же тихо прозвучал ответ, а взгляд на миг соскочил со зрачков-угольков и тут же вернулся обратно.       Серый за последнюю неделю задал это «Уверен?» раз где-то дохуя. Эту формулировку даже вопросом не назвать, ведь, признаем, когда задаёшь вопрос, чаще не знаешь ответ. Серёжа знал, хоть и ответ всегда получался разный. Только смысл разные ответы нихрена не меняли. — Вроде как. — Ага. — Думаю да.       В этот раз было «типа того». В прошлый, кажется, Разумовского наглым образом тыкнули носом в то, что он уже в который раз повторяет эту же формулировку, мол, Серёж, заебал, но не всерьёз тыкнули, больше для проформы, чем попытки переучить, а потом ответили «наверное», не глядя в глаза и душу. Ещё одна дебильная привычка Олега Давидовича Волкова, отыскать которую Серёжа успел за последний месяц: смотреть в сторону. Бесило до желания схватить цепкими тонкими пальцами за подбородок, развернуть к себе, замереть так на пару секунд неотрывно, топя себя самого в золотисто-карих, которые всегда больше закатно-золотое солнце, но сейчас, скорее, зыбучие пески, и властным приказом заставить смотреть прямо в глаза, в которых буквально по строчкам читается оголённая взбешенность, которая решила выпустить когти. Потому что нехуй вечно смотреть куда-то в сторону, когда можно в глаза. Нужно. Серёже нужно, физически, до хруста спины, до её же изгибов от поцелуев в шею, до судорожных вздохов, блять, до воздуха в лёгких нужно видеть эти глаза.       А его этого лишают, нагло и безосновательно. Вот и бесится.       Сейчас, когда за открытой форточкой ещё темень, а часы на комоде ритмично тикают, настолько равномерно и привычно, что уже даже не раздражают, Серёжа эту нужду утонуть в Волковском взгляде восполнял. Есть в этих часах что-то умиротворённое и естественное всё-таки, в этом тик-так-тик-так. Вечное. Да, вот такая вот философия, вечность в тикании часов, бесконечность в чайной гуще.       Олег, лежащий на соседней половине двухспалки, собранной из двух сдвинутых вместе кроватей, взгляда больше не отводил. Знал, как Серёжу такое бесит, а дров в костёр добрасывать не хотелось. В конце концов, сегодня Олег последний, кто решает, куда ему смотреть. Сегодня Серёжа имеет полное право его взглядом наслаждаться. Запоминать каждое пятнышко на роговице. Так-то, он всегда такое право имеет, но сегодня ситуация ещё особеннее.       Сегодня до будильника в 6:30 ещё сколько-то времени, но, зная любовь моросящей погоды к поздним восходам, возможно, времени у них не так много, как может казаться из-за залитого теменью неба. Сколько? Смотреть или высчитывать смысла никакого нет, если честно. Тут пара часов всё равно останется парой минут, а минуты растянутся на часы. Сейчас зыбучие пески Олеговых глаз вне времени. Сейчас Серёжа хочет только в них задохнуться и утонуть. А Олег спасти не пытается, ведь, пожалуй, если Серому где-то и можно подыхать, то только вот так, метафорично и аморфно, в его глазах, и никак иначе. Иначе подыхать ему Волков не разрешит. Сам скорее подохнет.       Недвижимая тишина тел прерывается шуршанием одеяла, когда Олег вытягивает руку, чтобы сжать ей лежащую рядом ладонь Серёжи. Взяться за неё, переплести пальцы, напрячь свою сильно-сильно, перекрывая кровоток, чужой и собственный, остаться вот так вот и на всегда, в тишине, темноте и с переплетёнными пальцами. Серёжа не противится, запуская два пальца меж Олеговых большого и указательного. Кривенько, зато удобно. Зато рядом.       У них будто бы всегда кривенько, зато рядом. — Вставать надо скоро, — тихонько вздыхает Волков, не отводя взгляда, а Серёжа от голоса чуть вздрагивает, явно боясь не услышать, а не услышать. — Ты чего на завтрак будешь? — Кофе, — бросает Разумовский, чуть сжимая переплетённые пальцы. Олег тянет их руки к себе, поднося чужую ладонь к губам, припадает ими к тыльной стороне, целует, мокро и рвано. — Я вчера борщ сделал, — Волков опускает рядышком их ладони, не отпуская, и, на удивление, с планами на завтрак не спорит. Потому что сегодня убеждать Серого нормально завтракать — перебор. За такое он бы себе сам в ебало дал. Сегодня Серого нужно лелеять, какую бы хуйню он ни творил. Потому что для них у «сегодня» осталось меньше пары часов. Потом «сегодня» будет уже одиноко-Серёжино. — Ты разогрей вечером и съешь. Пожалуйста. — Угу, — Разумовский даже не спорит. Потому что, несмотря на все попытки провести последние часы как обычно, нихуя это не обычно. Обычно — это отшутиться, затеять спор про этот ебучий борщ и его полезные свойства, потратить на тираду о правильном питании минут пять. Обычно — это не про сейчас. Сейчас у них этих пяти минут нет, сейчас нихуя нет, даже воздуха в душной комнате, не то что пяти минут на тирады о ебучих салатиках и овощах с фруктами. Это уже небывалая роскошь, получить которую не дано. — Я же напишу, — Олег выдавливает слабую усмешку, печальную до ужаса, но такую любящую, что даже мило. Взгляды всё так же друг к другу, голоса всё так же шепчут, мерно, спокойно и медленно. Будто боятся спугнуть, боятся разбудить будильник, а за ним и всю дальнейшую жизнь. Потому что нельзя, сейчас нельзя этого допустить, нельзя торопить настоящее. Никак нельзя. — Напишу тебе и спрошу, съел или нет. — Не напишешь, — отзывается Серёжа, умело скрывая любые эмоции, не давая ни одной проявиться в голосе, прячет всё, от раздражения до агонии боли. А оттого что непонятно, что там, ещё страшнее. — У тебя телефон при лучшем раскладе будет через дня два, где-то к обеду, — констатация сухих фактов бьёт больнее ножа под рёбра. — А я у начальника выпрошу, — хмыкает Волков, подавляя зевок. Они оба ужасно не выспались. — Скажу, невесте написать надо. Что она у меня самая-самая лучшая… И что должна знать, что там с её Волковым и как он добрался, — Серёжа, кажется, даже находит в себе силы чуть улыбнуться и залиться смущением, которое всегда у него, как и, впрочем, добрая половина чего угодно, не как у людей, и не румянцем покрывает лицо, а красным отливом уходит на шею и усыпанные созвездиями веснушек плечи. — Ты ещё скажи… — Серёжа сглатывает слюну, пытаясь промочить пересохшее горло. Хочется воды, но идти за ней сейчас — хуже, чем сигануть с самолёта без парашюта. Смерть, и ничего больше. — Скажи, что у тебя невеста — беременна. Чтобы точно дали, — Разумовский чуть сильнее сжимает Волкову руку, потому что обязательно, непременно должны дать. Хотя бы на парочку сообщений. — Да? — сонливое и шутливо-наигранное удивление в исполнении Олега Давидовича оказывается чертовски милым. — И кем же моя невеста беременна? Не знал, что у нас дети планируются в ближайшие месяцев девять, Серёж. — Как это? — Разумовский не сдерживает слабую смешинку, но затем продолжает, также серьёзно и шёпотом. — Ты забыл о Марго? Считай, наша дочь. — О нет, Серёж, Марго — исключительно твой ребёнок, — хмыкает Олег в ответ, наслаждаясь игривым возмущением, нарастающим в глазах Серёжи от таких заявлений. — Вообще-то ты в неё тоже много чего вложил! — с тихим смехом восклицает Разумовский, садится на кровати, толкаясь ногами в бок Олега, чтобы тот перекатился на спину, что Волков сразу и делает, и внаглую заваливается к нему на грудь, ложась головой куда-то в район плеча. — Например? — Волков устраивается в новой позе, опять ловя чужую ладонь и вновь переплетая пальцы. — Имя, — тут же отвечает Серёжа, прикрывая глаза. Смотреть на белизну потолка не было никакого желания, вот совершенно, а глаза Олега оставались вне поля зрения. Так что лучше пока ни на что не смотреть, чтобы получше запомнить родной взгляд, не упустить. — Которое ты от красивого Маргарита сократил до Марго, — фыркает Олег больше из наглости. «Марго» звучит отлично, даже очень, Серёжа быстро подстроил его идею под лаконичное и понятное звучание, что-то простое, современное и чуть западное, как мы все любим. Но «Маргарита» всё равно Олегу нравилось больше. — Не всем в этом мире быть Олегами Давидовичами, — Разумовский шустро переворачивается, прямо на Олеге, устраивается ему на живот своим хрупким и угловатым телом, и снова встречается взглядом. Свободная рука уходит в обстриженные вчера утром почти под корень волосы, которые легко раздражают нежную кожу о жестковатый край. — Но, если ты хочешь, можешь звать нашу дочь Маргаритой. — Твою, — снова противится Олег чисто из вредности, ну, и немного, капельку, из ревности. В конце концов, сколько вечеров его Серый провёл за ноутбуком и лагающим кодом, чтобы создать наброски Марго, которая, пока, если честно, тупее Сири на палёных айфонах, но, по словам Серёжи, она пока ещё учится. А Олег Серёже верит. — Наших детей я бы иначе назвал. — Ммм, да? И как же? — Разумовский правда заинтересован, Олег правда готов сказать, и, блять, всё правда будто бы как обычно. Будто бы утро может быть вечным, ну, или на крайняк обыкновенным, будто бы Серёжа уже готов поверить, что оно совершенно обычное, будто бы готов отвлечься, забыться, остаться в этих зыбучих песках навсегда, потому что тонуть в них раз в тысячу лучше, чем жить в том настоящем, которое окружает.       Потому что, когда Олег открывает рот, чтобы сказать имя, улыбаясь, блять, будто бы всё правда обычно, телефон на тумбочке звонит будильником.       И уже ничего не обычно.       Пару секунд они так же молча лежат, даже не отзываясь на мелодию, которую уже слишком давно пора сменить, потому что спустя год она раздражает каждую клеточку их тел. Серёжа каждое утро клянётся, что сменит её этим же вечером, но каждый раз забывает. Сейчас он не клянётся, потому что не сменит её до тех пор, пока Олег снова не проснётся с ним рядом под эту ебучую мелодию.       Волков тянется к телефону, выключает будильник, а за ним и телефон с характерным звуком, и вновь возвращает взгляд к Серёже. — Шесть тридцать, — тихое и тёплое дыхание Волкова ощущается на сухих и покусанных в кровавые ранки Серёжиных губах, греет и обжигает только вчера зажившие корочки. — Тебе сделать кофе?       Хочется сказать «да», хочется, чтобы Олег поцеловал, вскрывая этим парочку кровавых ранок, слизал в качестве извинения за оплошность всю выступившую кровь, лаская тонкую линию нижней губы и не выпуская её изо рта, долго, медлительно поглаживая языком каждую корочку, впитывал металлический вкус, не смея отстраниться, разделяя один общий вдох на двоих. Хочется сказать «нет», чтобы Олег опрокинул голову обратно на подушку, расслабился, сонно прикрыл глаза и улыбнулся от касания горячих Серёжиных губ его мочки уха, пока Разумовский бы слабо её укусил, потянул на себя, касаясь языком зажатой меж цепких зубов кожи, пошло ведя им вверх к хрящу, глубоко дыша и шурша так близко, что уже чересчур.       Но не выходит. В горле ком от ебучего «обидно», детского, ребяческого, того, от которого плакать хочется. Серёжа только рвано мотает головой, по итогу отворачиваясь. Не хочет Серёжа Олегов кофе, потому что Олегов кофе восхитителен, когда пить его можно рядом с Олегом. А Серёжа горячий кофе не любит, всегда ждёт, пока тот чуть остынет, чтобы не обжигать и без того вечно искусанные губы. А остыть кофе уже не успеет, даже если сделать прямо сейчас. Так что смысла нет никакого в блядском Олеговом кофе.       Серёжа не поворачивается обратно, замирает на пару секунд, теряя взгляд где-то в стороне, а потом и вовсе скатывается с Олега, да так вовремя, что как раз уворачивается от желания Волкова провести рукой по бледноватой щеке, убирая за ухо рыжие прядки. Олег ещё хочет что-то сказать, всё же чего-то коснуться, как-то и чего-то, еб твою мать, просто сделать что-то, что угодно, главное рядом с Серёжей. Но он просто лежит. Чуть позже хватается взглядом за прикрытые его же футболкой плечи, да ещё и прикрытые так удачно неровно, что левое почти полностью оголено.       Олег наклоняется, целует куда-то в россыпь веснушек, шепча еле слышно: «Я в душ», — и пропадает с кровати быстрее, чем Разумовский поворачивает в его сторону голову.

***

      Серёжа всё же заставляет себя встать, пуская в разум первые мысли, лишь когда вода в ванной, судя по прекратившемуся фоновому шуму, перестаёт течь. Волков, видимо, встаёт на махровый ковёр и вытирается хлопками фиолетового полотенца по телу. Разумовский сонно идёт на кухню, на автомате запускает кофеварку, падает на стул и тут же складывает голову в положенные на стол руки. Не выспался.       За окном начался поздний восход, который уже успел взбесить Серёжу не только тем, что он такой поздний, а, следовательно, вгоняет в сон, но и тем, что такой быстрый, потому что слишком непредсказуем. По правде, сегодня само существование этого восхода Серёжу бесило. Потому что испытывать раздражение легче, чем принимать свой же страх и боль.       Кофеварка издала характерный звук как раз в тот момент, когда Олег, обвернувший вокруг талии полотенце, вышел из ванной. Будь утро другим, Серёжа бы непременно пошутил что-то про «не только кофе тут горяч», но на это сейчас хватало себя самого. Хватало на будничные разговоры, хватало на вопросы, а не забыл ли Олег закинутые в стиралку вчера футболки, хватало на диалоги про ебучий кофе и блядское время, но уж точно не на обычность, потому, что, сука, уже никак. Настолько никак, что Разумовский даже не пытается. — Эй, — Олег свалился на соседний стул, прямо так, в полотенце и с дорожкой капель воды за собой, отчего на паркете потом будут виднеться мелкие лужицы, которые Серёжа со своим недо-ОКР просто не выносит, чисто потому что «ну бесят же», да и всё. Волков пробует заглянуть в глаза Разумовскому, который, предполагая по тону, да и просто, блять, по моменту дальнейший диалог, упорно смотрит в окно. Мытищи явно интереснее Олега, и не поспоришь, — Ты… как вообще?       Вот и всё. Дебильная игра, которую, кажется, никто и не вёл, но она как-то сама собой велась, мол, всё в порядке, таким и сделаем последние часы перед разлукой хуй-знает-на-сколько-а-может-и-до-могильной-сука-плиты — закончилась. Обрубилась блядким вопросом, простым совсем, искренним, беспокойным. Переживает, блять. Самое время. Самое время, чтобы о Разумовском переживать, а не о себе. Пожалуй, если бы Серёжа сейчас не стал сдерживать истерический смех, то ему бы простили. — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? — Разумовский поднимает голову, но взгляд всё ещё направлен куда-то в никуда, не на Олега, не в его янтарны, потому что в них все ещё тонешь, а ему нельзя, сейчас не тот разговор, момент, минута, чтобы в них тонуть. Тонуть в них можно, когда безопасно, когда Волков рядом, когда позволяет, когда держит и не даёт в них по-настоящему задохнуться. А если сейчас посмотреть — просто захлебнешься, и всё. — Серый, я просто переживаю, — Олег выдыхает тяжело, и Разумовский по этому вздоху буквально физически чувствует, как двинулись брови родного человека к переносице, хмурясь.       Переживает. Переживает, как блять, Серёжа. Сейчас. Ни когда решил, что универ — не его стихия и на год свалил в обязаловку, ни когда вернулся, был с Серёжей, целиком, полностью, совсем-совсем, до одного воздуха на двоих, был каждую секунду, компенсируя год-без-Волче, а потом сказал, что подписал контракт.       Как факт.       Как решение.       Как выбор.       Факт, с которым Серый бы и так не спорил.       Решение, которое Серый бы и так принял.       Выбор, который Серый бы и так уважал.       И Олег знал. Знал, что Серёжа бы принял, понял, поддержал, блять. Потому что это Серёжа. И увидеть в глазах самого дорого человека принятие, несмотря на всю ту любовь и страх за него, за Олега, который никогда такой любви и страха за его шкуру не заслужил, Олег был не готов и решил выставить себя последней твариной, которая даже не предупредила, а сказала как факт, решение и ебаный выбор, что остается в армии по контракту. Так проще.       Только вот нихуя не легче.       Серёжа в ответ решает тактично промолчать. Где-то внутри всегда чуть истеричный Разумовский уже кричал бы в ответ на повышенном тоне полное боли, страха и обиды: «И это ты за меня сейчас переживаешь?!» — приправленное язвительным «как благородно» и русским «блять», вставленным где-то в качестве вводного слова. Но Серёжа просто тяжело выдыхает, закрывая лицо руками.       Потому что о контракте он узнал ещё месяц назад и успел выговорить и прокричать всё, что можно и нельзя, успел наобижаться, наистерить и даже наплакать Олегу в плечо, успел выцеловать его всего, явно компенсируя предстоящую разлуку, вылизать, зацеловать, на каждый его хриплый стон отвечать своим, запоминая, в создании выжигая своего человека и каждую секунду его нахождения рядом. Поэтому сейчас разумный мозг слишком хорошо понимал, что тратить последние сколько-то-там-минут на крики и эмоциональные качели уровня мелодрам с рейтингом ниже пяти на Кинопоиске (Серёжа таким ставил не выше двух, честное слово) нет никакого смысла. — Я в норме, — бросает он коротко наконец, поднимаясь и ставя кофе в сторону, чтобы дать ему остыть. — И… надень что-то, а то… не только кофе в этой комнате горячий, — выстраданная усмешка всё же отражается на не выспавшемся лице, где синяки под глазами особенно ярко видны из-за рыжих прядей, спадающих на лицо. — Хорошо, — Олег коротко смеётся, поднимается и идёт в сторону спальни, ведя рукой по непривычно коротким волосам. — Олеж, — короткий оклик тут же заставляет его остановиться, оглядываясь. Серёжа стоит у кухонной тумбы, упирается о неё заведёнными за спину руками, рядом стынет чёрный кофе без сахара и молока, а синий взгляд сконцентрирован прямиком на Волкове. Через всю комнату он всё равно попадает точно в его зыбучие. — Уверен? — Разумовский сам удивился, как его голос не дрогнул от осознания, что, кажется, это был последний раз, когда он это спрашивает. Будто бы куртка и джинсы отделяли Олега от финального решения, будто бы переодеться в то, в чём выйдешь на улицу — та граница, после которой назад пути уже нет. — Уверен, Серёж, — Волков, видимо, тоже понял, что Серёжа спрашивает последний раз. Вот он в последний раз и ответил.       Серёжа громко сглотнул, ничего больше не говоря, пока Олег передёрнул чуть затёкшими плечами и ушёл в спальню. Разумовский проводил его невидящим взглядом и скрылся в ванной, чтобы успеть хотя бы умыться.       Кофе на кухне стыл в одиночестве.

***

— Так, точно ничего не забыл? — Серёжа нервно ходил по коридору, ещё раз прогоняя в голове всё содержимое спортивной сумки Олега, которую тот собрал вчера вечером, естественно, наскоро, естественно, с небольшим «на отвали», так что Разумовский поставил себе цель все ещё раз поверить. — Зубная щётка, футболки, штаны, зарядник от телефона… — Не забыл, — Олег стоял уже практически в дверях, и, пожалуй, не будь он вынужден ждать, пока за ним подъедут на машине, уже бы ушёл. Ну ненавидит он это ожидание прощания, просто не выносит. Прощаться — одно дело. Ждать, когда можно начать прощаться — пытка ебаная. Вот так стой, смотри на своего человека и не знай, минута у тебя или десять. Пиздец. — Даже если забыл что-то, то выдадут. — Ага, выдадут они, мы знаем, как работает государственное обеспечение, — ворчит Серёжа, судорожно выдыхая, пока между пальцев нещадно вертится чёрная резинка для волос. — Вот станешь президентом и изменишь такие порядки, — миролюбиво отвечает Волков, делая пару шагов в сторону совсем уж нервного Серёжи, и внаглую обнимает его, буквально обволакивая своим телом. Целиком и полностью.       Разумовский в этих объятьях совершенно обмякает, кутаясь, как в свитер. Только в Олега. В его тепло, в его наличие, в него самого, блять, кутаясь, потому что это Олег. Тут даже объяснять не надо. — Обязательно, — Серёжа прикрывает глаза, опуская голову на Олегово плечо, вдыхает родной запах, чуть поднимает голову, трётся носом о бритую щеку, зарывается в воротник куртки. Хотелось остаться, тут, в сейчас, в блядском сейчас, когда тепло, когда получается дышать, получается тонуть в зыбучих и не задыхаться. Получается быть спасённым, удержанным. Получается быть с Олегом.       Звонок в домофон не заставил никого из них вздрогнуть. — Только попробуй мне не вернуться, Волков, — говорит Серёжа совсем тихо, а голос предательски дрожит, выкидывая нахуй любые остатки самообладания и масок, которые скрывали истинность в попытке от неё защитить. Всегда холодные руки сжимают со спины куртку, подрагивая, но быстро успокаиваются, когда Серёжа собирает остатки силы воли, чтобы совсем не раскиснуть. Он Олега слишком хорошо знает. Ещё секунда, и он от такого вида Разумовского всё бросит нахуй, пойдёт его укутывать и успокаивать, разорвёт все договорённости, останется, не сможет уйти, подставит всех, себя в том числе, но Серёжу оставить не сможет.       А он должен.       Потому что как бы хуёво это не было, это, сука, правильно.       Просто правильно.       Просто в сценарии написано, блять, что должен Олег Волков быть именно там.       Сейчас — там. Потом — только с Серёжей и нигде, сука, и никогда, блять, больше.       Но сейчас — там.       Потому так нужно.       Просто нужно.       Серёжа отстраняется первый, прекрасно понимая, что Олег этого сделать не сможет, а заставлять ждать будущих коллег по оружию — не лучшая затея. Разумовский делает шаг назад, отступая. Ещё один. А потом закрывает глаза и прокусывает только-только покрывшееся корочкой место на губе в кровь.       Он слышит, как открывается дверь, слышит шаги, слышит, как она прикрывается, без звука поворота ключа, потому что вторые ключи Волков предусмотрительно и очевидно логично оставляет дома, потому что так правильно, верно, так делают, когда уходят на долго, когда на службу, когда, блять, не в магазин или за шаурмой, когда на месяцы, когда вернутся хуй знает через сколько, когда, может, вообще, блять, не вернутся, потому что это ебаная война.       Возможно, Серёжа впервые произносит это в своей голове.       Про войну.       А может, и не произносит. Но в любом случае в следующую же секунду валится у стены на пол, немного ударяясь рукой о край комода, открывает невидящие глаза, впиваясь взглядом в прикрытую дверь с небольшой щёлкой в подъезд.       На пороге никого.       Потому что ушёл.       Потому что так надо.       Потому что люди исчезают с порога, когда уходят.

***

      Разумовский не знал, сколько просидел так, не видя, не слыша, но приоткрытая дверь, которую он так и не закрыл, резко вырвала его из этого состояния. Взгляд быстро метнулся вперёд, зашёл Олег, неловко мнясь на пороге. — Сигареты забыл, — пояснил он, получая в ответ уставший кивок. Серёжа так и подумал, что он забыл что-то. Слишком не сказочная у них жизнь, чтобы это возращение сопровождалось другой причиной и иными мыслями. — Мне даже интересно, на сколько сильно ты способствуешь появлению рака лёгких в твоей медкарточке тем, что куришь? — громко спрашивает Серёжа, так и сидя на полу, откинув голову к стене, пока Олег проходит сквозь квартиру в сторону балкончика за сигаретами, не снимая обувь, и шустро возвращается в прихожую. Волков только глупо и по-дурацки усмехается на комментарий про рак. — Вернёшься — бросишь, понял меня? — говорит Серёжа, глядя снизу вверх. — Брошу, — кивает Олег, убирая «Парламент» в карман, — обещаю.       И вот они снова на блядском пороге, в блядской тишине, блядски стоят и ждут чего-то, неясно чего, хуй знает какого знака, чуда, но явно чего-то ждут, потому что в таких моментах в кино, книгах — да в чём угодно — все непременно чего-то да ждут. И что-то происходит. Потому что иначе неправильно, настолько неправильно, что мир обрушится, если это клише кто-то да нарушит. Потому что бывают хорошие клише, даже в мелодрамах с ебучего Кинопоиска на четыре звёзды.       Серёжа всё ещё упорно будет ставить им две.       Серёжа вскакивает и бесцеремонно целует Олега взасос.       Потому что правильно именно так.       Именно так. По-настоящему, долго, искреннее, живо.       Именно так, когда корочки отрываются с губ, когда Олег ловит металлический вкус во рту, когда мажет кровь языком на своих же губах, когда обнимает так крепко, что почти рёбра хрустят, как в самых ебаных, но самых правильных, сука, клише. — Ловлю на слове, — шёпот под сбитое от поцелуя дыхание выходит ещё более тихим и подрагивающим, но таким нужным, правильным, необходимым. Как вдох, который сейчас один на двоих, и воздуха не хватает. Как вся их блядская жизнь.       Олег отвечает любящей усмешкой и понимающе кивает. Вернётся и обязательно бросит. Он всегда слово держит, а Серёже данное — уж тем более.       Бросит.       Они отрываются друг от друга не раньше чем через секунд десять, но эти десять секунд явно успели растянуться на парочку бесконечностей. Как в чайной гуще. И им их хватит, не навсегда, конечно, но пока Олег не приедет, а как приедет, то бесконечность будет уже правда бесконечностью, а не растянутыми секундами.       А ещё она будет без запаха табака на кровавых ранках искусанных губ, потому что он бросит. — Софья, — шепчет Олег, прямо на ухо, прямо в хрящик, прямо туда и так близко, в секунду, когда уже нужно отстраняться и отходить, а он только ближе прислоняется, любые грани руша и уничтожая, — Соней бы назвал.       Волкова за такие выкрутасы в сейчас, их последнее до его возвращения сейчас, просто ебануть чем-то хочется. — Красиво, — выдыхает Серёжа в ответ, жмурится до кругов перед глазами, снова дыша только Олегом, если вообще дыша, утопает в его зыбучих уже даже без зрительного контакта. И отстраняется, снова первый, потому что Олег снова не сможет.       А так надо. — У тебя кофе уже остыл, наверное, — Олег слабо улыбается, встречаясь взглядами с Разумовским, стоя уже на пороге, всматривается в слепяще-голубые глаза. Они у Серёжи как небушко. Красивое, светлое, хрупкое, без единого облачка, но всепоглощающее и слепящее, если пытаться в него долго смотреть.       Разумовский с усилием кивает — в этот раз, не закрывая глаза, когда Олег выходит за дверь. Ему хватает себя, чтобы закрыть блядский замок изнутри, уйти на кухню и сделать глоток подостывшего кофе, такого, как он всегда любит. Ему хватает себя, чтобы выглянуть в закрытое окно, где моросит дождик, а поздний рассвет Мытищ уже не кажется таким раздражающим.

***

      Олег правда пишет с невесть откуда взятого телефона, в действительности спрашивает про борщ, а Серёжа уверяет его в том, что, конечно же, съел, но только нажав отправить, нехотя встаёт из-за ноутбука и идёт к холодильнику, разогреть всё-таки себе суп.       Борщ, кстати, оказывается чертовски вкусным.

Отправляясь в дальний путь, ты забудешь сигареты на балконе Ты вернёшься, и я в наглую поцелую тебя на пороге Потому что знаю: демоны, демоны, демоны без тебя, Демоны, демоны, демоны меня одолеют, Демоны, демоны, демоны…