Вещь

— Сэнсэй. — зовёт Изо опустившись на колени у порога. В комнате разбухшая от жары тишина, она проглатывает звуки мягкой затхлостью позднего лета. — Я вернулся, сэнсэй. Привычный к безразличию Такэчи, Изо устраивается ждать прямо у закрытых створок фусума. Изо предан, Изо потерпит. Однажды он понадобится сэнсэю, тогда тот окликнет. А пока остаётся упереться лопатками в неровную дощатую стену и позволить себе слегка подремать. Для Изо всё оставалось по-прежнему: простор гостиницы в Эдо он обменял на тесноту киотского дома, только жёсткий угол упирается в ребро так знакомо и неприятно. Привыкать не стоило. Изо знает, он — вещь. Ненужная или скучная? Разная. Для каждого по-своему полезная, для каждого со своим сроком годности. Он надоел Такэчи, стал обузой для Рёмы. Этому человеку он тоже надоест. Что тогда? Может, вернётся к первому владельцу, а может — будет выброшен. За спиной у Изо идеальная жизнь неидеальной вещи. Как держать танто под футоном, всё-то кажется, что спасёт, а на деле — только порезы на пальцах. — Йо! Кацу удивительно шумный. С ним в дом приходят звуки с улицы, запах скошенной травы и мокрой земли. В руках у Кацу палочки и кусочки дерева, он обожает строить маленькие плоты, клеить лодочки и пускать их вниз по реке. В его комнате с десяток моделей кораблей, неизменный аромат лака и старый затёртый глобус. Единственное поручение, которое Кацу отдал Изо за эти семь дней — менять воду в вазе с цветами и протирать пыль. Изо не пришло бы в голову о чём-то спрашивать, но Кацу говорил сам. О политике, поездке в Сан-Франциско, контрабандных книгах, карте мира и многом-многом другом. Изо не запоминал, уходить лучше с пустой головой и лёгким сердцем, каждое чужое воспоминание может сделать слабее. — Не спи на полу. Изо-кун, простудишься. — Да, сэнсэй. — Изо низко склоняет голову. — Ай-яй! — Кацу ловко хватает его за шиворот, умудряясь не уронить ни одной веточки. — Прекращаем простужаться, срочно идём обедать! Вечером Кацу зовёт Изо на энгава. В Киото луна близко-близко, а небо — тёмно-синий шёлк, такому бы роспись цветами салютов; колокольчики звездопада висят одинокими слезинками прохлады. Идти бы под ночным покровом и чувствовать, как сама Богиня оберегает тебя от бед. Или дело в близости Императорского двора? Изо не знает. Он смотрит неотрывно вверх. — Хочешь, почитаю тебе? — Изо должен учится? — Вот дела! — смеётся Кацу. Он говорит: — Люди часто читают, чтобы порадоваться или погрустить. Ты любишь смотреть на звёзды, Изо-кун, любишь ловить бабочек. — Кацу треплет смущённого Изо по волосам. — Да-да, я видел! Ты настоящий охотник! А кто-то другой охотник на слова. Изо неловко. Он держит себя в руках всеми силами, но противостоять натиску сэнсэя не так просто. Уголок рта то и дело в кривом перекосе тянется вверх. Ох, и глупо же он выглядит в своей вымученной отстранённости! Наконец Изо вздыхает и улыбается. Это почти больно. Кажется, будто щёки от непривычки сводит. Кацу ободряюще хлопает его по спине. До поздней ночи они вместе путешествуют по диким лесам Америки вместе с Чингачгуком и Ункасом. Из дома выходят за полночь. Изо замечает слежку сразу. Кацу же сама беспечность. Он насвистывает что-то детское и помахивает фонарём. Изо не знает, почему этот человек так легко ему поверил. Из-за Рёмы? Тот рассказал о прошлом Изо, о работе в Киото. И это ничего не изменило. — О, да ты легенда, Изо-кун, — сказал тогда Кацу, зачем-то протягивая ему ладонь. Почти сразу Изо научился европейскому приветствию, в душе находя его излишне близким. Теперь он равный и идёт не на семь шагов позади. Ещё Изо распирает незнакомое чувство, что-то между гордостью и трепетом. Он не может не поглядывать искоса на сэнсэя, не может и скрыть своё восхищение. Но Изо — хитокири. И движение его быстрее мысли. Клинок вспарывает воздух там, где только что мелькнула тёмная фигура. Изо знает, что у сэнсэя с собой катана. Они стоят спина к спине, но вокруг тишина. — Идём, — спокойно говорит Кацу, — ты их напугал, а? — Напугал? — Изо недоумевает. Он должен убивать. Разве сэнсэй не будет ругать за ошибку? — Ага. Смотри-ка, у тебя так здорово получается защищать. Может, в этом твоё предназначение? Вдруг Изо замечает, что сэнсэй по-прежнему держит длинную палку с фонарём обеими руками. Изо смотрит и не верит своим глазам, неужели сэнсэй так и стоял? В неровном свете пламени цуба катаны Кацу тускло светится, и только теперь он замечает на ней верёвку — крест-накрест. *** На издевательства тюремщики не скупятся. Изо думал, они обойдутся ударами, но каждый день им удавалось по-новому напомнить, за кого в Тоса держит всех, кто поддерживал Такэчи. Когда они были в Эдо, Мисэ рассказывал об обычаях местных тюрем, о плате за арест и том, что может произойти даже с тем, кто попал туда по ошибке. Мисэ провёл в неволе четыре дня, он вышел другим. Изо помнит, как искал лекаря. Помнит, как приступы кровавого кашля становились всё сильнее, а сломанные рёбра выпирающими прутьями уродовали тело, — торчали остовом обветшавшей крыши; грудь Мисэ, местами иссиня-чёрная от побоев, неровно вздымалась: спокойный выдох, дрожь на вдохе. Дни в забытьи для него были самыми прекрасными. А дни, когда боль, над которой стал бессилен и опиум, выплёскивалась стоном-воем, становились ужасом для всех. Тогда Изо впервые подумал, что их дорога — не только про выбор идти наперекор власти, она разветвлялась, готовя каждому что-то своё — жуткое. — Ты не хочешь также? — спросил Рёма. Они стояли в храме. Мисэ скончался прошлой ночью. Предсмертие лишило его последних сил — ни криков, ни стона. Ранпой из друзей Такэчи заключил — так даже лучше. Спазм перекрыл дыхание, Мисэ умер быстро. — Изо не хочет. — говорит Изо. У Рёмы другая жизнь, но Рёма и сам — другой. Рёма отвёл его в сторону после похоронной церемонии. Говорил он коротко и отрывисто, про Киото, про новую жизнь, про будущее. О вещах несуществующих или несущественных. Наивно и открыто. А у Изо в рукаве лезвие, в голове — рисунок. Резать почти как рисовать или играть в го. У Рёмы только кадык дёрнулся, только вена показалась из-под воротника, как под веками у Изо уже вырисовывается схема разделки. Привычка, что поделать. Такэчи перестал доверять ему совсем недавно, напряжение нарастало. Тогда Изо думал, что погибнет, как погибали все неугодные — в темноте переулка. Невидящий взгляд в небо, затвердевшие пальцы не отцепить от ножен. И всё же Изо был в каком-то роде незаменим. Или ему так казалось. — Это опасно, Изо, — хватал Рёма за рукав старого кимоно, — я не хочу, чтобы все вы погибли также. Вы — всё, что у меня осталось. Не ради себя, ради Такэчи-сана… меня. Изо, давай уйдём. Я знаю человека, он будет заботиться о тебе. — Стань на колени, паршивая собака! — удар под рёбра, Изо не чувствуют его. Ещё в тюремном дворе он вздрагивал, теперь же был большим деревом — безразличным и далёким. Он словно уже где-то за гранью. Происходящее с трудом просачивается через рыбий пузырь отстранённости. Верёвка на запястьях, колодки на лодыжках, а впереди — яма. Унизительная казнь, — Изо упрямо смотрит в небо, — по-ледяному зубасто-голубое. К нему всё происходящее не имело отношения. Так почему Изо стоит заботиться об отгоревшем хвосте падающей звезды? Он — чист. Теперь — и навсегда. — Давай, тварь, — тюремщик взмахивает хлыстом. Кожа под изрубленной тканью юкаты лопается с тихим треском. Горячее медленно выталкивается из раны, сползая щекотной струйкой вниз. — Ты — убийца Окада Изо. — Я не... — Молчать! — палач взмахивает катаной. Плечо обжигает касанием. — Я телохранитель Кацу Кайщу, Окада… — Изо упрямо мотает головой. В колени упирается острый мелкий камешек, и это добавляет сил. — Я — телохранитель Кацу-сэнсэя, Окада Изо.