Лайла

      Что со мной?       Я сплю?       Нет, я умираю. С человеческой точки зрения.       Где я?       Я в деревянном ящике. Или в гробу? Осторожно трогаю стенки, шевелю ногой. Нет. Это обычный грузовой контейнер, сколоченный кое-как, очень грубо. Вокруг меня темнота и тошнотворный химический запах. Я лежу на толстом слое какого-то порошка-реагента. Хлорка или что-то похожее на хлорную известь, едкое. Запах отравляет меня, спина горит, как от ожога, но это не самая большая проблема.       Гораздо больше страданий мне доставляет стилет. Четырёхгранный, тонкий, с обломанной рукоятью. Он торчит у меня из груди, где-то между седьмым и восьмым ребром. Его нельзя вытаскивать, не сейчас. Это вызовет кровотечение, а я не хочу захлебнуться кровью. И так во рту привкус железа, это невкусно… это…       Вокруг стилета, внутри моего лёгкого уже образовался фибриновый сгусток и этот желейный комок мешает мне дышать. Лёгкое работает плохо, но это ничего. Нужно немного потерпеть. Совсем чуть-чуть подождать, пока не восстановится часть порванных сосудов. Тогда можно будет постепенно, потихоньку вытаскивать стилет. То ещё удовольствие. Будет очень больно. Очень. Ещё больнее, чем сейчас. И главное, нельзя выть, нельзя плакать, нельзя кричать, чтоб не закачивать в дырку воздух. Просто сжать зубы и вытаскивать.       Ящик мелко подрагивает. Я слышу далёкий, приглушённый гул. Меня куда-то везут. Скорее всего, я в трюме сухогруза. Или парома, не знаю. В контейнере, обложенном другими такими же контейнерами. Я не смогу выбраться, пока груз не прибудет в пункт назначения.       Никто мне не поможет. Никто. Ни…       Ох, нет, Лайла, давай! Не отключайся! Борись!       Все руки — ладони, пальцы — у меня липкие от крови. Рубашка, конечно, безнадёжно испорчена. Осторожно ощупываю бок… вокруг стилета чувствуется пушистая кромка вспоротой ткани. Разрываю прореху сильнее, трогаю рану и с шипением выгибаюсь — ох, как бо-о-ольно-о-о… Нет, нет, только не плакать! Нельзя! Не сейчас!       Стараюсь дышать ровнее, чтобы не нагружать левое лёгкое.       Глупая, глупая Лайла! Куда ты полезла, одна? Зачем?       Облизываю пересохшие губы — мне очень хочется пить, но пить нечего. Выпить я бы тоже не отказалась. К примеру, ледяного шампанского. Нежного, освежающего, желательно французского.       О, да-а-а. Я так давно не была в Париже, так давно. Когда всё это закончится, я непременно туда поеду. Сниму маленькую квартирку возле собора Сакре-Кер с ухоженным внутренним двориком, буду богемно наряжаться и пить утренний кофе у окна с видом на Монмартр. Нет, лучше я буду пить шампанское. Безостановочно, с утра до вечера, и ночью тоже — лечить своё несчастное разбитое сердце… а теперь еще и колото-резаные раны.       Берусь за стилет обеими руками, тяну…       А-а-а-р-р-р!       В груди что-то булькает. Боже, как больно! Нет, еще рано вынимать, рано. Я… нет… надо под… подождать. Подождать! Спокойно, Лайла, спокойно! Ух… Я вся в холодном поту.       Скверно. Очень скверно.       Но ничего, бывало и хуже. Ничего-о-о. Я справлюсь. Я что-нибудь придумаю. Мои мозги ещё при мне. Я о-о-очень стрессоустойчивая, честное слово!       А вот люди частенько сходят с ума. Причём легко. Иногда для этого достаточно лишь одного удара судьбы.       Скажем, жила себе на свете милая добрая девушка. Без пяти минут студентка престижного колледжа, красотка и умница. Всеобщая гордость. Но однажды, за неделю до отъезда в колледж, её похитил нехороший человек. Похитил прямо из дома, когда её родители мирно болтали с соседями во дворе. Нехороший человек бросил девушку в машину и увёз в соседний городок, к себе домой, в подвал. А с виду такой приличный мужчина, кто бы мог подумать, ай-яй-яй! Работал на крупном химпроизводстве, вполне дружелюбно общался с коллегами, пил пиво по вечерам и… держал в подвале пленницу. Нет, он ее не бил и даже не насиловал. Просто держал взаперти и периодически намекал, что уже завтра, а то и раньше, скажем, через полчаса оттрахает всеми цилиндрическими предметами, которые найдет в доме, но! Но если девушка будет вести себя хорошо, то дядя ее не тронет. И так изо дня в день. Через месяц мучительного ожидания расправы девчонка превратилась в образец послушания и кротости! Она была готова на все, лишь бы дядя оставил ее в покое! Лишь бы дядя был ею доволен! На все! Даже на убийство!       Я нашла девчонку, вынюхала ее местонахождение, вскрыла замок и хотела увести из подвала, спасти, а она? Воткнула мне в бок первую попавшуюся железку, потому что дядя приказал ей так сделать. И ни один мускул у неё на лице не дрогнул!..       Нельзя было идти туда одной, глупо, но… теперь я нередко поступаю именно так. Глупо.       Наверно, потому что мы с Мэттом расстались. Почти год назад.       Я всего лишь сказала Солу, что люблю его. Люблю. Он не обрадовался. Скорее, наоборот — взбеленился и заявил, что я всё выдумала, что так не бывает, а затем толкнул великолепную речь о том, что любовь — это исключительно людское бремя. Древний механизм, который объединяет человеческое общество и позволяет отдельным особям выжить. А мы, вечные вампиры, не нуждаемся в этом эмоциональном костыле, мы сильнее, чем люди, и не боимся смерти, поэтому не подвержены любовной горячке.       Чушь какая-то. Дичь. Не подвержены горячке, как же! А в Доминикане мы с ним, значит, дни и ночи напролёт пили чай и разговаривали о высоком, а не… кхм… любовно горячились. Ну-ну.       В общем, я выслушала его, вытащила из шкафа цветастый чемодан и начала собирать вещи. Молча. Сол при этом бегал вокруг меня и пытался продолжить разговор, но я уже сказала и услышала всё, что хотела.       «Я люблю тебя, Мэтт».       Этого было достаточно.       После не может быть никаких долгих разговоров. Только «да» или «нет».       Мэтт же сказал, что для нас, вечных, любви не существует. Только… кхм… некий особый способ взаимодействия.       Пошёл он! Вот пусть теперь сам с собой и взаимодействует!       Я ушла и начала жить заново. Уехала на другой континент — из Южной Америки в Северную, сменила документы, прошла обучение и отправила резюме в частное детективное агентство. Да, да, у меня случился нехилый такой карьерный взлет! Конечно, я устроилась всего лишь помощницей, стажеркой, но тем не менее… у меня получилось! До сих пор горжусь собой.       Так. Бок вроде угомонился, нужно попробовать ещё раз…       А-а-ай! Нет. Больно!       Не получается.       Боже, что мне делать? Как выбраться? Помню, пару раз меня закапывали заживо, но одно дело рыхлая земелька и совсем другое — твёрдые грузовые контейнеры. И спину жжёт всё сильнее, а в горле невыносимо першит от химозной вони.       Главное, не терять присутствия духа! И уверенности в своих силах! Ох…       Чушь какая-то. Дичь, потому что я уже плачу от боли, слабости и отчаяния. К чёрту эти лозунги!       Я плачу. Да, слёзы катятся по вискам, падают куда-то за уши. Мне так больно, так страшно… мне страшно. Боже, я отвыкла умирать… я не знаю, что делать… я…       Ящик вдруг перестаёт дрожать, а гул вдалеке утихает. Мы прибыли? Нет, я чувствую лёгкую вибрацию, движок явно работает на холостых оборотах.       Прислушиваюсь…       Может быть, меня всё-таки кто-то ищет?       На коллег из детективного агентства я даже не рассчитываю, они не знали, куда я направилась, а вот Мэтт…       Пару раз за этот год мне казалось, что я чувствую едва слышный шлейф Сола, или даже отголосок его запаха, но… не знаю, я не уверена. Зачем ему ошиваться поблизости, мы же расстались? В конце концов я уехала в Штаты, а у него ещё были дела в Колумбии, но сейчас я всё равно прислушиваюсь, я надеюсь, я жду.       Движки снова начинают гудеть. Ящик вздрагивает. Мы плывём дальше.       Безнадёжно. Всё это совершенно безнадежно.       Я в изнеможении закрываю глаза… и чувствую, как меня ощутимо клонит влево — мы поворачиваем. А затем движки опять затихают. Сверху слышится металлический грохот. Погрузчик? Скорее всего. Ящики скрипят, стонут, а мой вдруг и вовсе разваливается на куски, но у меня нет сил открыть глаза. Я просто не могу этого сделать.       — Лайла! — прямо в ухо кричит мне Сол. — Лайла, очнись! — а потом орет куда-то в сторону. — Врача! Носилки, быстро! Дайте аптечку! И какой-нибудь брезент! Живо!       Вокруг поднимается ужасная суета. Все кричат, шумят и топают, но я так и лежу с закрытыми глазами и стилетом в груди. Порошок-реагент с шорохом осыпается, меня перекладывают на мягкое, спине становится легче.       — Лайла, ты меня слышишь?!       У Сола какой-то странный голос. Очень странный. С надрывом. Или мне показалось?..       Я слышу звуки сирен. Лицо овевает прохладный морской воздух. Хорошо. Даже бок уже болит не так сильно. Меня осторожно поднимают и куда-то несут. Грузят в машину. Наверно, в скорую. Сол всё время рядом. Даже сквозь обожженный химозой нос я чувствую его запах.       — Лайла, очнись… — просит он, шепчет мне в ухо. — Лайла…       Ух, какой настырный! Я хочу открыть глаза, сказать что-нибудь, но тело не слушается. Оно желает покоя. И я подчиняюсь. Нахожусь внутри своей несчастной тушки, но как бы вне систем управления. Просто как гость. Экономлю силы. Меня везут, а потом снова куда-то выгружают.       — Лайла, прошу, очнись… — скулит Сол, но его оттесняют в сторону:       — Отойдите! Вам сюда нельзя!       Меня увозят в операционную.       Я отключаюсь. Отсиживаюсь внутри своего тела, где-то в районе мозжечка, отдыхаю, плаваю в приятном анабиозном облаке, а потом вновь беру тушку под контроль — открываю глаза уже в больничной палате. Потолок здесь красивый. Белый.       Рядом что-то грохочет. Это Мэтт, подскочив, почти роняет стул.       — Лайла! Ты… ты…       Он склоняется надо мной и смотрит, смотрит, смотрит сумасшедшими чёрными глазищами. Да-а-а, вампиры тоже иногда сходят с ума. И с нами такое случается. Достаточно одного толчка… одного жизненного удара.       — Лайла… — Сол прикасается к моей руке. У него ледяные пальцы.       Шепчу, хриплю, сиплю:       — Не шуми. Я не умру, не стоило так убиваться. Я всего лишь твоя бывшая, забыл?       У Мэтта дергается щека.       Я приподнимаю бровь. Что такое, мой дорогой? Мы ведь всё обсудили. Разве нет?..       Сол отводит взгляд и признается:       — Я следил за тобой. Всё это время. Снял жилье в двух кварталах и… а когда ты начала работать в агентстве, поставил камеры, везде, где только можно, прослушку, но все равно упустил тебя. Ты улизнула и попала в беду. Если бы ты…       Он осекается, достает из-за пазухи смартфон и показывает мне фото стилета с отломанной ручкой, тёмного от крови. Моей крови.       — Если бы ты, — продолжает Сол и смотрит на меня исподлобья, — могла судить всех мучителей на этой планете, какое наказание ты бы для них выбрала?       — О-о-о, — улыбаюсь я, рассматривая стилет. — У меня, знаешь ли, богатая фантазия. Для начала я лишила бы их зрения. Навсегда. Нет глаз, нет и зрительных раздражителей, нет приятных, возбуждающих образов, желаний. Затем… ещё бы что-нибудь придумала. Для каждого индивидуально.       — Интересное решение, — оценивает Сол, убирая смартфон обратно за пазуху. — Я запомню, на случай, если этого урода не посадят, или посадят ненадолго. Он сейчас у федералов. А девчонка в психушке.       — Угу, — вздыхаю. — Значит, можно считать, что я завершила своё первое дело. Не без твоей помощи, но… кстати, спасибо. Я ждала тебя. Там, в ящике. Я надеялась. Спасибо.       Мэтт кивает, смотрит на меня, а затем наклоняется и целует. Мягко, нежно, а я шепчу ему в губы:       — Не уходи, пожалуйста. Останься.       Сол придвигает многострадальный стул к кровати, садится, поправляет одеяло, а потом вдруг утыкается лицом мне в колени и осторожно обнимает, вместе с одеялом.       — Я понял, — бурчит он мне в колени, — о чём ты говорила. Я все понял. Давай больше не будем…       — Разговаривать на философские темы? — подзуживаю.       — Нет, — вздыхает Сол, — давай не будем расставаться. Не могу… без тебя. Как будто дыра во всю грудину. Давай не будем…       — Давай, — отвечаю на его предложение, дергаю Сола за вихры, взъерошиваю ему волосы и улыбаюсь. — Да. Я тоже тебя люблю.       Пусть он называет это так, как ему нравится — любовью или дырой в грудине. Пусть. Не знаю, сколько мы протянем до очередной ссоры, ох, не зна-а-аю.       Но следующее дело мы точно будем распутывать вместе.       Я согласна на роль Ватсона.