Солнечный яд

«Я сошла с ума, я сошла с ума!

Мне нужна она, мне нужна она.»

      Песня играла на повторе уже в сотый раз. Наушники иногда выскакивали из ушей. А Тога вприпрыжку пересекала школьный коридор, довольно краснея и мурлыкая эти строки под нос. Они уже давно въелись в губы.       На миг она застыла на новых словах «Мне нужна она» и, хищно сощурив глаза, облизнула нижнюю губу и скользнула концом языка по клыку. Такому острому, что выступила кровь. Вкусно...

«Я сошла с ума, я сошла с ума!

Мне нужна она, мне нужна она.»

      Строки песни выжглись в голове Очако навсегда и пылали алым огнем, едва она их вспоминала. Её бросало в дрожь, на лбу появлялся пот, потому что она действительно сошла с ума и ей действительно нужна она.       Тога.       Сумасшедшая девчонка Тога.       Героиня частых местных слухов, в узких кругах — даже историй ужасов. Её все избегали, ненависть скрипела на их зубах, в глазах застывал страх.

«Меня полностью нет,

Абсолютно всерьез.»

      Все внутри Очако холодело тогда, когда она вспоминала о той, в кого глупо и безвозвратно влюбилась. Иногда она ощущала себя тенью, невидимкой, если Тоги долго не было рядом.

«Ситуация "HELP",

Ситуация "S.O.S."»

      Очако бы спастись. Вынырнуть из омута, потому что она чувствует, как загоняет себя в смертельно опасную ловушку.       Если Очако, конечно, не умрет раньше. От этих едких, как кислота, желтых глаз с хищно суженными, колкими зрачками. Очако рисует её улыбку в своей голове, которая никогда не спадает с её губ. И эти клыки.       Страшно... но так привлекательно опасно.       Ливень за окном практически пустой школы не заканчивается уже несколько часов, и Очако кажется, что она в ловушке.       За ней вышли на охоту — сумасшедшая девочка, которая скачет где-то в этой школе, краснея от волнения и возбуждения и напевая под нос строки.

«Я себя не пойму,

Ты откуда взялась?

Почему, почему,

На тебя повелась?»

      Для Тоги, какой бы сумасшедшей её не считали, существовала только дружба. Любой встречный мог стать другом — только для неё. Она не знала, что существует «любовь». Но Очако однажды прошептала мягким голосом, что между ними — эта любовь и есть.       Как Тога могла повестись на Очако? Как Очако могла повестись на неё?       От Тоги пахнет клубничными леденцами и кровью, от Очако — сахарной ватой и ванилью. Так почему?       Тога — странная, Очако — примерная. Но первая выпустила своих демонов, а вторая — нет.       Они встречаются в одном из коридоров. Тога кидается её крепко обнять, прикусить ухо и вкусить сладкую кровь. Очако обнимает в ответ, и весь её страх уходит.

«Выключается свет,

Я куда-то лечу.»

      Они находят пустой кабинет, запирают дверь. Молния зловеще сверкает за окном, гром бьет по ушам.       Очако повторно убеждается в том, что не ошиблась, идя навстречу персональной ловушке по имени Тога.       А та довольна тем, что наедине с ней Очако может показать настоящую себя — не примерную, не правильную, не ванильную и милую, а со странной и извращенной любовью к тому, что происходит между ними.       С Тогой Очако так хорошо, как будто она вмиг куда-то улетает.

«Без тебя меня нет,

Ничего не хочу.»

      Без неё Очако как будто не живая, даже не фальшивая. Её дергают за нити, словно куклу, но Тога перерезает их излюбленным ножом, который всегда носит с собой.       Очако силится разговорить Тогу и вывести из того мечтательного состояния, в котором она сейчас. Её голос теплый, с любовью, но есть в нем оттенок чего-то отрешенного. Очако стоит около окна, опустив руку на подоконник и пытается разглядеть что-то сквозь завесу ливня. Прям как в той манге ужасов, которую она с Тогой недавно читала — та бесстыдно украла парочку томов из магазина, потому что возможность быть замеченной забавляла и будоражила её.       А сама Тога, сев на парту и мотыляя ногами, мычала под нос песню из наушников.

«Это медленный яд.

Это сводит с ума.»

      Для сладкой и уязвимой Очако Тога — яд, пробирающийся под кожу. Едкий, как её желтые глаза, колкий — как кончики вытянутых зрачков, смертельный — как её клыки. И еще много-много чего.       Очако чувствовала, что её отравили, но вместо движений сковывает сознание и здравый смысл.       Она не в силах сбежать, не в силах вырваться, потому что Тога её не отпустит из своих крепких «дружеских» обьятий и далеко не дружеских поцелуев. А Очако по своей же воле лишь легко трепыхается, как бабочка с поломанными крыльями в ладонях у любопытного ребенка.       И Тога определенно меняет что-то в сознании Очако без участия психотропных веществ.

«А они говорят: "Виновата сама".

А они говорят: "Виновата сама"»

      Но от одного сомнительного (по мнению других людей, хотя Тоге ли уже не все равно?) пункта хуже не станет. Тогу не станут ненавидеть больше, чем есть сейчас, потому что она любит девушку, лишь ей присущей «извращенной любовью».       Во всем, что у неё есть и чего нет, во всем её существе и желаниях Тогу уже обвинили. Ткнули пальцем в грудь, оскорбили, плюнули на неё и прозвали сумасшедшей.       Но Очако такого никогда не говорила. Она сказала, что не может обвинять человека в том, что он, может быть, от природы такой или его таким сделал этот ужасный мир.       Даже когда Очако узнала, что Тога обожает кровь.       Возбуждается из-за ран на теле любимого человека.       Мечтает однажды кого-то убить.       И Тога причиняет себе боль.       Когда Очако впервые случайно задёрла рукав джемпера Тоги, она увидела свежие глубокие порезы. Они расходились, из них сочился алый цвет, Тога их даже не промыла, поэтому вся рука оказалась испачкана.       А Тога улыбнулась еще более широкой усмешкой с острыми клычками, её глаза нехорошо блеснули, а щеки загорелись румянцем.       Тога тогда сказала, что ей это нравится, потому что вид крови и ран такой возбуждающий. Она сказала, что плохо чувствует боль.       И с того момента Тога начала резать себя, а Очако, дрожа и сжимая кулачки на коленях, наблюдать.       Вскоре и пальцы Очако коснулись её лезвий и кожи...       И однажды ей тоже скажут «Виновата сама»

«Без тебя я — не я.

Без тебя — меня нет.»

      Сейчас, в этом пустом мире, а конкретно — в пустом классе Очако отходит от окна, за которым хлещет дождь и, подходя к Тоге, целует её. Несмело, испуганно и загнанно, но целует.       Привкус на губах Тоги, как обычно, что-то между кровью из-за мелких ранок на них и клубничного блеска для губ. Но Очако все равно нравится, а когда Тога улыбается, она углубляет поцелуй, заставляя её ответить.       Их языки переплетаются. Как и петли на шеях.       Тога крепко обвивает ногами талию Очако и сцепляет руки за её шеей, а та обнимает её за спину, скользя по одежде.

«А они говорят,

Говорят это — бред.»

      Тога трется об Очако, мычит и стонет в поцелуй, кусает чужие губы до крови, а та, когда отстраняется и разрывает в воздухе тонкую нитку слюны, подставляет шею.       Очако тут же с не присущей ей жадностью припадает к ней и целует, оставляя ало-бордовые следы. Которые та, конечно же, не будет прятать.       Потому что их цвет похож на кровь.       И Тоге нравится, что все знают — она кому-то принадлежит. А Очако стыдно из-за этого. Её смущает.

«Это солнечный яд,

Золотые лучи.»

      Когда Тога сбрасывает с себя джемпер и школьную рубашку, Очако еще кое-какое время стесняется касаться её тела и даже краснеет, но все же, стыдясь, смотрит: немного выступающие острые ребра, плоский живот, талия с красивым изгибом и небольшая грудь в бежевом бюстгальтере — аккуратное миниатюрное телосложение.       Очако обожает это.       Она хочет сорвать бюстгальтер.       Поэтому накрывает собой Тогу и заводит руки ей за спину. Когда та что-то удовлетворенно тянет, Очако старается не обращать внимания и расстегивает застежки. Берет бюстгальтер в руки и, снимая, кладет рядом на парту.       Тога освобождает Очако от пуговиц.

«А они говорят:

"Надо срочно лечить".»

      Тога силится стянуть белую рубашку с Очако, но лишь сжимает её руки и немного оттягивает рукава, снова утопая в остро-сладком поцелуе.       Вскоре она ведет одной рукой вниз, очерчивая касаниями шею и ключицы, а затем сжимает грудь Очако в ладошке. Та вздрагивает и жмурится, постанывая от неожиданности.       Очако в ответ переплетает их пальцы. Ногти Тоги оставляют на её коже яркие полумесяцы.

«Я хотела забыть, до упора и вниз.

Я считала столбы и растерянных птиц.»

      Очако уже бесстыдно скользит пальцами по внутренней части бедра Тоги и ласкает её сквозь тонкую ткань трусиков, но та берет её руку и заводит за них. Очако заливается краской.

«Без тебя — меня нет. Отпусти, отпусти.

До угла по стене, мама, папа — прости.»

      Когда всё заканчивается и Тога с довольной, как у кота, улыбкой на губах уходит, Очако скользит спиной по стене и, закрывая руками лицо, плачет.       Она не знает, чего хочет. Ей так хорошо с Тогой, но в то же время так опасно.       Очако желает быть такой, какой её мечтают увидеть родители и демоны, которых она спускает с поводков в присутствии Тоги точно ни к чему.       Никто не должен видеть, что ей нравится некто и нечто настолько странное.       Знать тоже никто не должен.       Она провалится и сгорит в Земном ядре, если правда вскроется.

«Раз, два, после пяти.

Мама, папа — прости.»

      На руках Очако снова кровь Тоги. На губах самой Тоги кровь Очако и своя собственная перемешались вновь.       Все повторяется. Опять и опять, будто белые и черные полосы. Как бы милая и примерная пай-девочка не подходила сумасшедшей девчонке, живущей в своем извращенном мире и затягивая за собою вслед.

«Я сошла с ума!»