Спасают секс и рок-н-ролл

Лаванда

Разговор с Грегором не просто выбесил Лаванду — он её уничтожил. Все мысли и переживания, которые будоражили её в последние месяцы оголились словно под скальпелем хирурга. Как вообще можно оставаться сильной, когда больше не удается обманывать себя? Да по сути она и никогда не была такой. Её просто не научили, не показали. Никто никогда и не подумал бы, что с ней может случится беда! Родной Гриффиндор отвернулся от неё. И точно не без её участия. Лаванда тысячу раз прокручивала у себя в голове, что если бы она не решила помогать Малфою, если бы не накричала на Парвати, если бы не огрызалась на Грейнджер, то может быть тогда всё опять стало бы как раньше? И в очередной раз она понимала, что «раньше» не вернуть. Как вообще можно верить людям, когда от них пахнет ложью? Нос не обмануть, учащённое сердцебиение не расслышать. Всё вокруг изменилось, и самое главное изменилась она сама. И ей не было места. Нигде. И она была совершенно одна — ненужная никому. С самого детства ей дули в задницу, говорили, что у неё всё есть, а чего нет, то она получит, лишь стоит ей похлопать длинными ресницами и посмотреть томным взглядом. Эта истина впиталась в её суть. В её прежней реальности всё было просто: ничего не важно, кроме милого личика, кроме умения быть радушной и лёгкой (такие же девушки всегда нравились парням). Не нужно было думать о том, что ждёт в будущем. За неё уже подумали отец и мать. А что теперь? Нет семьи — она же сама отказалась от неё. Нет будущего — она ничего не умеет. Нет друзей — она же их и оттолкнула. Щедрое предложение Грегора — это всего лишь медленное самоубийство. Лаванда не верила в себя, не верила в то, что сможет стать бóльшим, чем дура Лав-Лав Браун. Даже её успехи в учёбе казались девушке только попыткой отодвинуть неизбежное. Она была совершенно уверена, что провалит экзамены, что ей не светит ни одна более-менее приличная профессия, что в итоге её ждёт прилавок в магазине собственного отца, где она будет вынуждена продавать зелья красивым девушкам. Лаванда так ярко и живописно представляла, как будет каждый день приходить в ненавистную лавку, как будет советовать клиенткам различные косметические средства, и как они будут смотреть на неё с напускным сочувствием. Ведь это же бедная Браун, её изуродовал оборотень! Шрамы, украсившие её тело, продолжали болеть, а зеркало каждый раз напоминало ей об увечьях. Если бы она только знала, что это юношеские игры в великих спасителей Магической Британии сделают её изгоем. Хотя она так же, как и другие боролась и верила, по мере своих сил, конечно же. Лаванда ненавидела себя за глупость, задаваясь вопросом: «Нахуя я вообще полезла в битву с Пожирателями?» Только сейчас она поняла, что у неё не было ни сил, ни знаний, ни опыта. Гриффиндорского упрямства и тупости хватило с лихвой, чтобы так банально проебать собственную жизнь. И после осознания этой простой истины, она возненавидела своих однокурсников. Кого-то она просто презирала, например, Парвати, кому-то желала подавиться пирогом с почками, естественно, это был Уизли, а кому-то завидовала. Грейнджер. Лаванда завидовала Грейнджер. Маглорождённая ведьма получила и славу, и парня, к слову сказать, Уизли больше не вызывал у неё никаких тёплых чувств, и почётные звания Героини войны вместе с Лучшей ведьмой своего поколения. И эта смесь далеко не положительных эмоций всё чаще и чаще заставляла Лаванду уходить ночью на Астрономическую башню в компании огневиски. Метод Малфоя — убегать от реальности казался ей единственно верным. Алкоголь доставать оказалось совершенно несложно. Главное знать, к кому обратиться и иметь лишние деньги. Вот и сейчас Лаванда, спрятавшись в нише за гобеленом, ждала своего поставщика. Спустя долгих двадцать минут Корнер все-таки соизволил объявиться. Равенкловец молча сунул ей бутылку палёного пойла, а она пересыпала ему в ладонь несколько монет. — Это уже вторая за неделю, Браун. — И что? — Да так, ничего. Ты бы полегче. — Иди куда шел. Орёл молча покинул укрытие. А Лаванда медленно сползла по стене и уселась по-турецки. Отбой уже был, осталось подождать ещё немного и можно спокойно идти на полюбившуюся ей площадку Астрономической башни. К этому времени слизеринский принц уползал в своё подземелье, если вообще приходил туда. Когда факелы потусклели, а в коридорах стало тихо, Лаванда покинула своё укрытие. В животе противно урчало, пропускать ужин было опрометчивым решением, но после встречи с Грегором ей совершенно не хотелось лицезреть опостылевшие рожи. Девушка бесшумно шла вдоль стены, не беспокоясь, что её могут увидеть. В этой части замка редко можно было встретить кого-то. Ни студенты, ни профессора не жаловали место смерти Дамблдора. Даже уроки астрономии были перенесены во двор Хогвартса, чтобы лишний раз не вызывать печальные воспоминания. И это делало башню столь притягательной для тех, кто стал изгоями. Только тут можно было не нарваться на представителей светлой стороны. После последнего разговора с Малфоем Браун осознала, что не является больше их частью. Она зависла где-то посередине между двумя противоборствующими лагерями. Хотя больше не было никого противостояния. Слизеринцы предпочитали быть тише воды, ниже травы, дабы не спровоцировать лишнее внимание к себе. А остальные три факультета делали вид, что змей вообще не существует. Лаванда же оказалась на своей собственной третьей стороне. Большинство её игнорировали. Только Грейнджер и Уизли частенько находили повод её задеть, она тоже не оставалась в долгу, только поумерила свой пыл. Поднявшись по винтовой лестнице в полной темноте (люмос ей больше не требовался), Лаванда оказалась на смотровой площадке. Ночь выдалась холодной, а на ясном небе горел белый шар. Девушка с ненавистью смотрела на луну. Каждые три ночи полнолуния она была сама не своя. Эмоции не поддавались контролю, а тело отказывалось подчиняться разуму. Ей хотелось одновременно выть и летать. Магия вперемешку с адреналином жгла вены. Плотно прикрыв дверь, девушка подошла к перилам. Она опустилась на холодные гранитные плиты, не заботясь о том, что может заболеть. И это тоже осталось в прошлом — замёрзнуть она не могла. Откупорив бутылку, Лаванда сделала первый обжигающий глоток. Огонь прокатился по пищеводу. Прекрасно. А потом ещё один. Закурив, Лаванда уставилась в небо. Струйки дыма причудливо поднимались и растворялись, подхваченные ветром. Она так и сидела некоторое время, прикладываясь то к бутылке, то к сигарете. В голову лезли воспоминания. Ей никак не получалось забыть того, что сделал Сивый. Каждый раз, когда его глумливый ебальник в мельчайших деталях возникал перед глазами, шрамы начинали невыносимо зудеть. Хотелось выдрать кожу с отвратительными рубцами собственными руками, чтобы больше не видеть этих отметин. Ей вспомнился Макс. Перед Хогвартсом, пока она жила в магловском Лондоне, она каждый вечер проводила в его компании. Это был единственный человек, которому она рассказала о том, что пережила, естественно, умолчав о некоторых деталях. Оборотень превратился в психопата с ножом, а Хогвартс в обычную закрытую школу. Она даже ухитрилась поведать о Малфое, который стал простым золотым мальчиком, высокомерно высмеивавшим студентов из небогатых семей. В её повествовании слизеринец просто оглушил насильника. Магл бы не понял, что убийство даже во спасение можно оправдать. Лаванде захотелось вернуться в её маленькую съемную квартирку и забыть о волшебстве навсегда. Стать обычной маглой и жить среди совершенно простых людей. Может быть, она даже сумела бы ответить на поцелуй Макса со временем. Грустно улыбнувшись, Лаванда сделала ещё один глоток и подняла бутылку, жидкости в которой стало меньше ровно на четверть. И опять пришло осознание: каким бы приятным и хорошим парнем не был Макс, но она всё равно не сможет стать для него кем-то большим, чем подруга. Ей было стыдно за то, как она его оттолкнула тогда, как накричала. Хотя после бутылки огневиски, выпитой на голодной желудок, она бы дала ему шанс. Подумав с минуту, Браун зло рыкнула — не дала бы. Она, наверное, больше никому не даст шанс. — Да, блядь! Что со мной не так? — выкрикнула она в небо. Алкоголь смыл все ограничения, и бешенство, копившееся неделями, вырвалось наружу. Лаванду трясло от злости вперемешку с жалостью к себе. Она вскочила с места и стала ходить кругами, нервно затягиваясь второй сигаретой. Ей всего восемнадцать, но жить и радоваться каждому дню она не могла физически. Всё порушено. И с каждым днём становится все хуже и хуже. Она чувствовала, что нервы натянуты до предела. Один неверный шаг и всё полетит дракону под хвост. И нет совершенно никакого желания жить. Совершенно нет никакого желания жить дальше. Лаванда замерла на очередном круге. Вот оно. Вот, что она так долго пыталась понять. Собиралась с силами, чтобы признаться самой себе. Всё оказалась так просто. Ей нет места тут, потому что тогда, там она должна была умереть. Яркая вспышка понимания в алкогольном бреду больно сжало что-то в груди. Ещё несколько глотков «зелья правды», и Лаванда увидела картину в целом, а слова, которыми она сегодня бросалась в Грегора, обрели свой истинный смысл. У неё больше нет семьи и никогда не будет. У неё забрали будущее и надежду на то, что всё станет хорошо. У неё никогда не было настоящих друзей, и теперь они точно не появятся. Она одинокое ничтожество и такой останется навсегда. Какой смысл изо дня в день убеждаться в этом? И так предельно ясно, что это конец, растянутый на несколько долгих месяцев. Зачем продолжать мучить себя? Она же уже один раз решила, что так будет проще для всех. Дважды смерть держала её за руку, может быть, в третий раз заберет? Всё оказалось таким простым и понятным. Нужно просто взять и сделать, перестать думать. Лаванда поставила бутылку на пол, а затем скинула мантию, которая путалась у неё в ногах. Оставшись в одной школьной форме, она медленно подошла к перилам. Усилившийся ветер трепал волосы, отбрасывая их назад. В голове пульсировали мысли, накатывали волнами, а в ушах стучала кровь. Она посмотрела вниз туда, куда когда-то упал директор Дамблдор. Она знала, что он уже был мёртв, когда перелетел через перила. Высота была достаточной, чтобы убить оборотня. А она даже не полноценный волк, ей точно должно хватить. Лаванда села на холодные перила, а потом закинула одну ногу на тонкую металлическую кромку. Со звериной грацией она поднялась в полный рост. Ей было странно чувствовать себя, балансирующей над бездной. Пьяная от огневиски, никотина и собственных гормонов, она осторожно прошлась по парапету, а затем развернулась на носочках в сторону тёмного леса. Раскинув руки, девушка сделала глубокий вдох обжигающего ледяного воздуха. Ещё миг и она освободится. Ещё секунда и боль пройдет. Ещё… Она закрыла глаза. Лёгкий шажок и падение… Падение длилось меньше секунды. Лаванда не сразу поняла, что упала она назад и теперь лежит на чем-то мягком и что-то поперек сдавливает ей живот. Мгновение в замешательстве, а потом она учуяла знакомый запах и дернулась в попытке освободится. Послышалось злое шипение, и вот она лежит, прижатая лицом и грудью к гранитному полу. Злость заволокла глаза, и девушка, извиваясь всем телом, дергая руками и ногами, попыталась выбраться из-под тяжелого тела, придавливающего ее. Сильные руки, схватили ее за плечи и одним рывком перевернули на спину. Лаванда, не различая лица нападающего из-за своих же спутанных волос, сделала попытку ударить наотмашь. Ее руки тут же схватили и завели за голову, а ноги были зажаты сильными бёдрами. — Ебанулась в край, Браун? — прошипел над ухом взбешённый Малфой. Девушка тяжело дышала, пытаясь сдуть с лица непослушные пряди. В нос ударил запах огневиски, сигарет и дорогого парфюма. В лунном свете лицо Малфоя казалось злобной белой маской. Он тоже тяжело дышал. — Пизданутая конченная сука! Ополоумевшая тварь! — он рычал ругательства ей в лицо. — Сука тупая! Жить, блядь, надоело? Его холодные пальцы сжимали ее запястья, а его колени больно давили на бёдра. Лаванда чувствовала вес его тела и крупную нервную дрожь. В горле мгновенно пересохло. Не смотря на абсурд ситуации ей стало очень жарко, и она облизала кончиком языка пересохшие губы. Она услышала, как его сердцебиение усилилось, а стальные глаза недобро потемнели. Мелкая дрожь прошла вдоль позвоночника, когда он склонился ниже, и она почувствовала жаркое дыхание на своих губах. — Блядь, Браун, — выдохнул он, в ее приоткрытый рот.