affinage

верю в гоморру,

верю в содом.

в лучшее завтра верю

с трудом.

      1. В очередной удушливый вторник Трэвис окончательно и бесповоротно понимает, что ненавидит отца. Едкая мысль простреливает виски головокружением на уроке истории, когда он, сжимая кулаки и подрагивая, вспоминает жёсткие жаркие прикосновения — от неприязни подташнивает и душно. Хочется выйти — желательно, в окно, — но он вздыхает и в мутном порыве оборачивается назад. Осознание не выбивает из-под ног почву и не ударяет по голове — максимум, заставляет дрожать кончики исцарапанных пальцев. Оно приходит резко и неожиданно, но неудивительно. Трэвис оглядывает класс и отворачивается обратно.       2. Каждый день кажется длиннее и противнее предыдущего. С течением этих одинаковых, сменяющихся, как листы календаря, дней, Трэвису становится всё сложнее вставать с кровати, смотреть в зеркало и вкладывать искренность в молитвы. Сложнее заставить себя поесть и не расплакаться из-за взгляда отца. Сложнее не считать себя ошибкой. С каждым днём Трэвис кажется себе всё более мерзким и заслуживающим вечных мук. Из чувств остаются только физические. Из стремлений — лишь стремление в небытие. Из желаний — желание упасть и покрыться плесенью. Уныние — грех, и это бесконечное ощущение собственных скверны и порочности, липкое, как сперма, въедается под кожу всё сильнее и заставляет соскребать её кривыми ногтями в попытках стать хоть немного чище. Если его сейчас спросить, что он чувствует, он ответит, что хочет умереть. Трэвис на соматическом уровне ощущает, как линяет и преснеет окружающий мир, как выбаливают грусть, боль, тревога, злость, оставляя гноящуюся безысходность и рубцы, и внезапно Сал Фишер всё ещё остаётся цветным на фоне стремительно сереющей жизни.       3. Только заметив, насколько всё остальное обесцвечено, он обращает внимание на необычность Салли. Дело не в ярких волосах и скрытом под маской лице — Салли сам по себе был болезненно замечательным, щемяще цепляющим, морально красивым. Назревала перманентная уверенность — такая же крепкая, как убеждение в своей никчёмности или горький кофе — что Салли улыбается под неподвижной белой линией искусственного рта. А Трэвис даже заплакать не может. Жалкий. Дни проходят, а серый цвет становится всё более мутным и тёмным — тогда Трэвис из интереса полоснул ножницами по бедру, и чёрно-бело-синий мир испачкался красным. Когда заледенели ступеньки, застыл небосвод и окончательно зачерствела реальность, Трэвис впервые — бегло и почти в шутку — подумал, что, возможно, влюблён.       4. Лазурит. Бирюза, вайда, ультрамарин? Сапфиры? Трэвис отчаянно хочет втиснуть Салли в рамки. Дать его цвету название. Приравнять к пережёванной массе толпы. Перестать боготворить. Индиго? Васильки? Гидроксид меди? Салли остаётся безымянным. Не даёт поймать себя вспотевшими ладонями. Безграничный, безгранично свободный — пока Трэвис безгранично его. Циан(ид калия). Даже это описание не подходит — Трэвис с нарочитым отвращением выплёвывает: «Голубой!» — и чувствует, как внутри что-то догладывают мерзкие насекомые. Мир хрустит, гноятся его швы после операции, зарастает целлофановой плёнкой горло. Отец кладёт руку ему на шею, когда вжимает в кровать, и на следующее утро Трэвису стыдно взглянуть на иконы. Отцу всё равно на порезы и ожоги. Наверное, всё нормально. А чем нормальней — тем проще. Простота пережёвывается в примитивность — и Трэвис до неприличия легко понимает, что начинает сходить с ума. В том числе — по кое-кому.       5. От себя хочется избавиться. Эта мысль плотно заполняет сознание и не даёт думать о чём-то кроме отвращения к себе и благоговения к почти незнакомому мальчику с голубыми глазами. Трэвису тошно: хочется выблевать себя из себя, хочется отскрести от черепа лицо, выдрать пошлые мысли, выкашлять приторный восторг — хочется родиться другим человеком и никогда не познать то горячее и удушливое, что заставляет выть в подушку и перетягивать шею ремнём. Трэвис рыдает и думает: Боже. Прокусывает губу до крови и думает: я ничего не чувствую. Думает: я обречён. Плач перерастает в смех: — Я так себя ненавижу, кто бы только знал, — и хохочет. И проще убить себя, чем быть откровенным.