Geh Allein

      Всё по порядку, не забегая вперёд: таков порядок вещей. То, о чём спросил меня Эндрю: зачем я здесь. И, видимо, он не собирался задавать других вопросов, пока я не ответил на предыдущий. Всё, сказанное мной, разбивалось о ледяную стену молчания. Гипсокартонную стену. Я всё ещё слышал шаги охранников, я слышал, как они кричат его фамилию. Эндрю всё ещё оставался в соседней камере, в одиночке. И молчал.       А потом меня выпустили.       Серьёзно, выйти из одиночки — это почти что выйти на свободу. С той разницей, что это вовсе не свобода. Волей даже не попахивает. Но по сравнению с одиночкой — все равно охуенно. Говорят, в одиночке сходят с ума, и это действительно правда. Судя по всему, я сошёл. Свихнулся целиком и полностью.       Потому что то, что я сделал в тот же день, как зашёл в столовую: подсел к Мэттью Бойду.       Необязательно было спрашивать именно у него, но Мэтт — один из немногих, кто хорошо ко мне относился с первого дня моего пребывания в тюряге. Возможно, я чем-то ему понравился. Возможно, он это делал из жалости. Во всяком случае, взгляд, которым Мэтт одарил меня, когда я спросил у него, за что здесь торчит Эндрю Миньярд, точно был полон жалости.       — Малыш, — сказал мне Бойд. — Тебе правда лучше в это не лезть.       Не сказать чтобы я не оценил заботу Мэтта о себе. Не сказать даже, что у меня был чёткий план, что делать с полученной информацией, которую я ещё даже не получил. Я понятия не имел, что творю. Возможно, десять суток в одиночке через стенку с Эндрю Миньярдом отвратительно подействовали на мою психику.       Мэтт постучал пальцем по столу, а потом сказал:       — Прогугли.       И встал из-за стола.       Вместе с подносом и недоеденной котлетой.       Надо сказать, тюрьма — это что-то вроде пузыря. Здесь старательно поддерживают информационный вакуум. Искусственная задержка информации. Нет новостных каналов и нет газет. Доступ в интернет — только у избранных и только по списку разрешённых сайтов. Знаете, насколько хорошо это действует? Да нихуя это не действует. В тюрьме можно получить всё что угодно: от интересующей тебя информации до смартфона. От ножей до наркотиков. От пушки — и до, я не знаю... Девочки по вызову? Возможно. Я не был свидетелем, но не удивился бы и этому. Я просто не был свидетелем.       В этот самый момент в моей голове рождается план. Такой себе план; по сравнению с тем, чтобы выяснить, за что сидит Эндрю Миньярд, — это план о том, как выяснить, за что сидит Эндрю Миньярд. Возможно, моя психика правда не в порядке. Но я уже знаю, что делать. Мне нужно два дня — и это не те два дня, чтобы как следует поразмыслить.       Мне нужно поймать Бойда снова, на пару слов, в одиночестве.       И я делаю это вечером, когда у нас, вроде как, свободное время. Прогулка. Игра в баскетбол. Бойд даже не играет — просто стоит и смотрит, как мяч летит из чужих рук прямо в кольцо. Жалкое зрелище.       Я подходу к нему со спины и говорю:       — Расскажи мне.       Мэтт говорит:       — Малыш, я уже...       — Или я тоже кое-что расскажу, — я пожимаю плечами. — Например, что ты даже в тюрьме принимаешь наркотики. Сидишь под кайфом. Я сдам тебя, сдам твоего дилера. Лавочка прикроется. Ты больше не притронешься к наркотикам.       Лицо Мэтта непроницаемо первые пару секунд, а потом он смеётся, качая головой.       — Джостен, прикрой пасть. Тебе стоит аккуратнее выбирать, кому ты угрожаешь.       Мэтт смеется, но его глаза не улыбаются. В этот самый момент я думаю, что мне стоило получше продумать свой план. Я думаю так с полминуты или около того; мы проводим их в молчании. Мэтт следит за игрой в баскетбол. Вообще-то, жалкое зрелище. У Мэтта — следы от уколов на локтях, сейчас, когда он в одной футболке, это хорошо заметно. Следы старые — здесь нет ни одного свежего. Мэтт сидит за распространение наркоты.       — Он убил свою мать, — наконец, говорит Мэттью Бойд спустя целую ёбаную вечность, но чуть меньше по времени, чем моё пребывание в одиночке через стенку от Эндрю Миньярда. — Настоящую мать. Там мутная история. Долгая. Он нашёл её. И убил. С особой жестокостью. Признал свою вину. Сидит. И сидеть ему ещё очень долго. Так что держись от него подальше, ладно, малыш?       Мэтт не смотрит на меня, когда говорит это. Он всё ещё не поворачивает головы, когда добавляет:       — И от меня тоже.       Итак, Эндрю Миньярд убил свою настоящую мать. Биологическую. Без деталей дела трудно сказать, но он рос в приёмных семьях. Достаточно любопытная информация, но мне нужно большее. Конечно, в тюрьме никто не даст мне доступа к материалам дела Миньярда. Возможно, мне стоит сделать пару звонков на волю, но прежде, чем попадать на волю, мне стоило проработать план лучше: у меня нет человека на воле, который нашёл бы эту информацию за меня. Мне некому звонить и не с кем висеть на телефоне в час свободного времени. Ко мне никто не приходит на свидание. По документам я круглая сирота.       Фальшивым документам, если помните.       Друзья у меня тоже фальшивые, но это не вызывает подозрений. Будем честны: когда человек попадает в тюрьму, мало кто из друзей продолжает поддерживать с ним отношения. Единственные письма, которые мне приходят, — от моего адвоката.       Именно его я и прошу помочь.       При нашей встрече Ваймак крутит пальцем у виска. Бесплатный адвокат, из тех идиотов, что берётся за безнадёжные дела, заведомо проигрышные.       — Даже если бы я мог, а я не могу, я бы не стал, — говорит Ваймак. — Зачем тебе?       Мне остаётся пожать плечами.       С моим адвокатом у меня паршивые отношения. Так что этот вариант тоже отпадает. У меня уходит почти неделя на попытки выяснить больше. Я роюсь в библиотечных архивах — хотя бы это нам не запрещено. Эндрю сидит здесь уже пару лет, так что я примерно знаю год. Я примерно знаю, что дело должно быть громкое.       Именно в библиотеке Эндрю меня и находит.       — Ты мог меня просто спросить.       Мне не надо оборачиваться, чтобы понять, чей это голос. У меня хорошая память на голоса. И отличная память на то, что говорю я сам. Мне не надо переспрашивать, о чём именно я мог спросить. О чём именно должен был. Эндрю знает, что я под него копал. Эндрю хренов Миньярд. Шагов Эндрю я не слышу — слишком увлечён перелистыванием газет. Этот архив ещё даже не оцифрован. Листай себе желтую прессу, пока не надоест. Мне уже почти надоело.       Факт: в библиотеке нет никого, кроме нас двоих. Я не знаю этого точно — если я не услышал шагов Эндрю, мог пропустить кого-то ещё.       Факт: Эндрю не оставляет свидетелей.       Факт: мне почему-то не страшно.       Я оборачиваюсь прямо с газетой в руках. До дела Эндрю — чёрт, оно действительно должно быть громким, — я ещё не дошёл.       — Вообще-то я тебя спрашивал, — и я пожимаю плечами и утыкаюсь обратно в текст.       Газетная статья — она дерьмово написана, и в ней нет ничего о Миньярде.       — Я тебя тоже спросил, Джостен. Помнишь? Зачем ты здесь. И ты не ответил.       От голоса Эндрю меня продирает мороз по коже. Эндрю делает шаг ко мне, а потом — ещё один. В каждом его движении скользит угроза. Нет, не так. УГРОЗА, блять. Я откидываюсь на спинку стула и делаю вид, что мне поебать.       — Тебе стоило быть внимательнее. Я уже сказал. Я здесь из-за отца.       Уголки губ Эндрю изгибаются в кривой ухмылке. Я почти уверен, что у него с собой один из запрещённых предметов. Например, нож. Эндрю выглядит так, будто готов убить меня.       И он действительно готов.       — Из-за библиотекаря?       Мэтт сказал ему. Мэтт сказал ему, что я интересовался. Скорее всего, это именно он. Но, возможно, наш разговор слышал кто-то ещё. Я смотрю на Эндрю немигающим взглядом. Эндрю смотрит на меня. Кажется, сейчас Эндрю действительно вытащит нож. В следующую секунду. Прямо сейчас. Вытащит нож и засунет мне в глазницу. Полоснет по горлу. Прощай, Нил хренов Джостен.       Это — не моё настоящее имя.       И мой отец — не библиотекарь.       — Почему ты убил свою мать? — вот что я спрашиваю, и это — неверный вопрос.       — Почему ты хочешь убить своего уже мёртвого отца? — Эндрю надо мной смеётся, на его лице холодная усмешка, но взгляд слишком внимательный.       Слишком цепкий.       То, что мне хочется спросить на самом деле, по-настоящему: кто ты блять нахрен такой, Эндрю Миньярд?       Но я говорю единственную правду, которую могу позволить себе сказать здесь, сейчас:       — Я облажался. — Вот что я говорю.       Без подробностей. Эндрю Миньярд узнает их позже, но сейчас я об этом не знаю. Понятия не имею. В душе не ебу. Просто смотрю Эндрю в глаза и признаюсь, что налажал.       И Эндрю говорит:       — Она тоже.       Его мать. Его настоящая мать. Биологическая. Облажалась.       Эндрю говорит это и уходит. Просто уходит, пряча руки в карманы тюремных штанов. Разговор окончен. Ему он больше неинтересен. Складной нож я обнаруживаю двадцать минут спустя, под газетой, где огромная, во весь разворот, статья о том, как Эндрю Миньярд убил свою мать. С особой жестокостью. В статье тринадцать раз повторяется слово «ревность». В статье сказано, что Эндрю Миньярд убил её за то, что она выбрала и оставила его брата Аарона, когда они были младенцами, а Эндрю отдала в приют.       Спустя годы он нашёл её. Нашёл и убил.       Аарон Миньярд комментарии по поводу дела давать отказался.       Нож, который оставил мне Эндрю, — острый.