Там так же одиноко, как и здесь
20 августа 2021 г., 09:53
Примечания:
Летнее солнце августа клонилось к закату, а он, как и каждый вечер прежде, пристально наблюдал за сгорающим в розовых, золотых и красных лучах безоблачным небом, находясь на балконе своего дома. Свет умирающего дня угрюмо играл на многочисленных высотных домах величественного и гигантского города, преломляясь, отражаясь от стёкол всеми оттенками красного, жёлтого, розового, оранжевого и многих других оттенков солнечного огня, попутно заставляя их отбрасывать их длинные и причудливые тени. Даже прошедшие на днях столпотворения, кровопролитие и захлестнувший город хаос, не смогли омрачить его величия. В любом случае, ныне всё было кончено, и жители возвращались к мирной и тихой жизни. На какое-то время…
Те редкие гости этого дома, что оказывались невольными свидетелями сего действа, часто отмечали, что состояние это могло продолжаться до несколько часов, даже когда закат уже закончился, и наступила глубокая ночь.
В подобные моменты вывести хозяина дома из глубокого транса могло лишь чужое вмешательство, да и то, при сильной настойчивости. Он и сам не знал, в связи с чем и когда точно этот своеобразный ритуал вошёл у него в привычку, но совершенно ясно помнил, что повторяет его каждый день уже больше сорока лет.
Многие, как, впрочем, и он сам, придерживались версии, что всё дело заключалось в глубокой психологической травме, являвшейся одним из кошмарных последствий Войны: побывав столько раз на грани ужасающе мучительной смерти, волей-неволей, начнёшь придаваться раздумьям о мире каждый вечер, наблюдая, как неумолимо время движется вперёд. Однако, пытаясь в своих воспоминаниях вернуться ещё дальше в прошлое, в самую юность, он с ледяным ужасом обнаруживал, что привычка эта имела место быть ещё задолго до военных лет, не покидая его никогда, от чего в голове возникали мысли, которые он всегда стремился гнать прочь.
Некоторые, как, например, тот до показушности старомодный и самовлюблённый тип в монокле, по понятным только ему самому причинам всё ещё мнящий себя молодым героем в расцвете лет, несмотря на очевидную всем дряхлость, настойчиво пытались доказать ему, что этот вечерний ритуал есть ни что иное, как семейная причуда, доставшаяся ему в наследство от отца, которого он предпочитал лишний раз не упоминать не только в разговорах с кем-либо, а даже в своих собственных мыслях. К своему разочарованию, хоть и память о незабвенном отце за давностью лет была довольно смутной, обращаясь к самым ранним, уже довольно туманным и обрывочным воспоминаниям, он действительно помнил, как отец, стоя на балконах своего дворца, совершал аналогичный ежедневный ритуал, точь-в-точь, как это делал он сейчас. Более того, эта злосчастная привычка в последние несколько лет стала проявляться и у его старшего сына. То, что казалось очевидным абсолютно всем, он до последнего момента пытался игнорировать. Яростно отрицаемое им поразительное сходство с собственным отцом во внешности, характере, жестикуляциях и даже вкусах замечались всеми, вопреки его настойчивым попыткам доказать себе и всем окружающим обратное, родство всё-таки брало своё.
Последние лет пять, не меньше, мысли об отце всё чаще стали посещать его в такие моменты, а порой и на протяжении всего дня. Он пытался всё изменить, исправить все те ошибки, что натворил за свою жизнь, исправить все ошибки своей семьи, но всё было тщетно, он лишь ухудшил своё положение. Те, кого он много лет мнил лучшими друзьями, уже давно отвернулись от него, забыли эти годы словно плохой сон и ныне проклинают его, приёмный сын, подававший такие большие надежды, отрёкся от него и ушёл к брату почти уже как год. А родные сыновья покидали его один за другим. И все эти годы он ощущал, что с ним что-то не так, будто он теряет рассудок, и безумие всё сильнее затуманивает разум: день ото дня, дома и на улице, в окружении знакомых и в одиночестве, он постоянно ощущал чьё-то незримое присутствие, словно кто-то наблюдает за ним из-за спины и давит полным разочарования и боли взглядом.
Порой ему чудилось, будто бы отец, бледный и окровавленный, с дырой в груди, стоит посреди прохожих и презрительно смотрит на него своим единственным омертвевшим глазом. От подступающего безумия перестал помогать даже сон — пытаясь уйти от кошмаров наяву, он снова погружался в них в своих грёзах. Ему снились опустошённые войной города, те многие, кого он не сумел спасти, те многие, кого он загубил сам, снилось, как он один стоит в чёрной пустоте, а перед ним проносятся туманные образы будущего: вот его первенцы пытаются остаться рядом вопреки всему, вот один из них поругает отца и братьев, вот трое младших сыновей предали свою семью, а вот двое других сыновей ведут вражду между собой… Что это — бред слабеющего старика или видения дней грядущих? Быть может, Там действительно кто-то есть? И если есть, что Он пытается сказать?
И если разум ещё кое-как пытался сопротивляться угасанию, о теле такого сказать было нельзя — за пять лет он постарел больше, чем за предыдущие несколько десятилетий. Он чувствовал, как в бесполезных попытках исцелиться только сильнее истлевает и слабеет. Старые раны, полученные в ожесточённых войнах, которые он с таким трудом залечивал в юности, вновь давали о себе знать и ныне болели, практически не переставая, с такой силой, что порой ему становилось трудно не то что ходить, а просто пошевелить пальцем, не вызвав несколько минут агонии. Из-за такого состояния он уже не мог, как раньше, встречать закат, стоя как прямая шпала в привычной для себя солдафонской манере, а делал это, сидя в кресле, стараясь не совершать резких движений, дабы не усугубить своё состояние. Даже его заклятый враг, видя такое стремительное выгорание, предложил свою помощь, от которой он без всяких раздумий отказался: гордость не позволила. Да и сам понимал — поздно. Уже слишком поздно, ему уже ничего не поможет, только продлит эти страдания, но не вылечит окончательно. Он умирал. Быть может, шанс бы был, если бы проблему заметили на несколько лет раньше, но теперь уже ничего сделать нельзя. Всё уже предрешено.
Ещё раз вглядевшись в алое солнце на горизонте, он прикрыл свои уставшие глаза. Вновь перед ним проносится вся жизнь — молодость, война, отцеубийство, всеобщий страх и кровь, снова война и величайшая победа в его жизни, семья, начало вражды, первый полёт и предательство лучшего друга, множество великих побед, раздор и попытка всё исправить, мольбы о прощении на могиле отца и безуспешный поиск лекарства для себя, разлад с семьёй и отвергшие его друзья. Что из этого имело смысл? Что из это было напрасно? Могло ли быть иначе? Теперь уже не имеет значения, это конец. С такими мыслями он погрузился в дремоту. Солнце было всё ближе к горизонту, боль наконец отступила…
***
…Он пришёл в себя, стоя посреди бескрайнего поля золотистой пшеницы. Небо было ясным, а палящее солнце стояло в зените. Ему с трудом верилось в собственные ощущения — он чувствовал себя молодым, полным жизни и энергии, не было ни скованности в конечностях, ни боли по всему телу, а глаза вновь смотрели на мир ясно. Военная форма, которая, казалось, была сшита только вчера, сидела как влитая, искусная гравировка ножен парных шашек поблёскивала в солнечных лучах. Сделав глубокий вдох, впервые за годы безболезненный, и насладившись чистым воздухом, он оглянулся. Нет. Это не может быть он. Не может. Его не должно быть здесь. В сотне метров стояла тощая фигура, с первого взгляда как две капли воды похожая на него. Обуреваемый яростью, он молниеносно выхватил клинки из ножен и с невиданной быстротой понёсся в её направлении, пробираясь сквозь хлебные колосья. Сократив дистанцию до пяти метров, он внезапно остановился и смог разглядеть незнакомца получше. Тот был очень высокого роста, прямой и тощий, но при этом совсем не тщедушный. Дорогой суконный мундир, вид которого ясно отдавал девятнадцатым столетием, венчала голубая лента, на поясе висели богато украшенные ножны с вложенной в них шашкой. Что-то подсказывало, что оружие это было отнюдь не церемониальной безделушкой. Черты лица незнакомца почти полностью повторяли его собственные, и только тёмно-жёлтая повязка с чёрным орлом на левом глазу да многочисленные мелкие шрамы создавали обманчивое впечатление серьёзного различия. Единственный глаз, не смотря на читающееся в нём презрение, выглядел омертвевшим. Но больше всего привлекала внимание огромная, зияющая окровавленная дыра в груди у незнакомца. Перед ним стоял живой мертвец. И он слишком хорошо знал этого мертвеца. «…Отец?» Проморгавшись, будто бы пытаясь отогнать наваждение, он сделал ещё несколько шагов вперёд. Призрак не пропал. — Почему, безумный старик, почему?! Даже мёртвый, ты всё равно продолжаешь меня мучить. Оставь меня в покое, ископаемое! — внезапно сорвавшись на истеричный крик произнёс он. — Не я… преследую… тебя. Ты сам… пришёл ко… мне. Это был твой… выбор. Твоя стезя. Пытаясь… отречься от меня, только превзошёл… мои ошибки тысячекратно. Ты видел… меня, потому что… одержим виной, хоть и не… признаёшь этого, — обрывисто ответил мертвец. — Ещё не поздно всё исправить. Умоляю, дай мне шанс, отец! — уже более спокойно произнёс он голосом, полным сомнения. — Ты помнишь… мои последние слова? — Что мои собственные упрямство тщеславие и вера в «иллюзорные» идеи… — Оставят тебя одного и подведут черту под твоей жизнью. Впрочем, если ты продолжаешь упорствовать и так желаешь доказать, что твой путь ещё не окончен — докажи это! — без всякой запинки ответил призрак, выхватывая из ножен клинок. В ту же секунда начался поединок. Две высокие фигуры, отец и сын, скрестили между собой клинки. Бой шёл на немыслимой скорости, противники наносили удары, парировали и уклонялись от них настолько быстро, что будь у этого сражения свидетели, они не увидели бы ничего, кроме двух мелькающих посреди моря пшеничных колосьев мутных пятен. На какой-то момент сын начал теснить своего противника, двигаясь вперёд, непрерывно нанося удар за ударом обоими клинками. Враг отступал, уклоняясь от смертоносных взмахов, иногда парируя обе шашки сразу. Взмах — клинок скользит по щеке отца, но так и не наносит смертельных ран. Воспользовавшись его замешкой, мертвец выбивает шашку из правой руки и перерубает сухожилия. Даже с одной рукой он не теряет своей скорости, продолжая с истошным криком отбиваться от вражеских ударов, пускай и заметно уставший. Взмах — парировал. Взмах — уклонился. Взмах — парировал. И вот наконец, вот он — последний шанс: враг открыт для удара. На исходе своих сил он замахивается, чтобы снести проклятому призраку голову. Клинок подлетает почти вплотную к шее и… Вдруг резкий приступ обжигающей боли раздался прямо в груди. Взглянув вниз, он увидел, как шашка, сжимаемая окровавленной рукой мертвеца, проходит через его грудь насквозь. Упав на колени, он измученно поднял взгляд вверх и посмотрел в единственный глаз тающего в солнечном свете призрака. — Прости меня, отец. Ты… был прав, ты всегда был прав…***
Биение сердца постепенно затихало, и с последним его ударом солнце наконец зашло. После долгих лет ужасных страданий, непрерывной борьбы, борьбы со всем миром, борьбы со своим прошлым, борьбы с самим собой, его путь подошёл к своему завершению. Его век наконец-то был закончен. …На следующее утро старший сын вернулся домой. Он искал везде, по всем закоулкам своего огромного жилища, в каждом уголке, но не находил нигде. Придя на столь любимый его отцом балкон, он нашёл лишь горсть ярко-красного пепла, что безмятежно покоилась в кресле, где когда-то сидел его отец.
