Possessed By The Night

Пустой холл был полон звенящей тишины, которая словно таилась в уголках комнаты допроса, чтобы выскользнуть и заполнить собой всё пространство. Сэндвичи и напитки в легко сминающихся пластиковых бутылках, искусственно подсвеченные слепяще-белыми огоньками автомата, казались совершенно неаппетитными, скорее даже отторгающими. Лус прошла мимо стеклянных витрин с едой, чувствуя нестерпимую горечь желудочного сока в горле, а резко возникшая пустота в животе и тихое урчание заставили девушку почувствовать тяжесть усталости, нахлынувшей будто в одну эту злосчастную секунду. Присев на одно из стоящих в ряд кресел, она запрокинула голову, заставив глаза наблюдать за тусклым светом еле заметно мигающих ламп. Когда она в последний раз ела, на самом деле? День-два назад? Она презирала то, чем ем ей приходилось питаться. Когда от неё в последний раз пахло мылом? Тяжело лежащим в руке, вспенивающимся на коже. Иногда ей казалось, что бензин выступает на её лбу вместо пота. Иногда ей не казалось, иногда она и вправду чувствовала запах бензина слишком близко к её носу, почти сбивающий с ног, напоминающий ей о шуме скорости, холоде ночного ветра, бьющего из приоткрытого окна, бледных лицах, отражающихся в зеркале заднего вида, ощущении контроля, усиливающимся с каждым поворотом руля. Но контроль не давал ей свободу — и вот, в один момент она останавливается, чтобы перевести дух, а в другой уже вспыхивает от спички, которой сама чиркнула. Чтобы потом забыть об этом, чтобы однажды неосознанно загнать себя в угол. Висящая на шее цепочка ощущалась как удавка, что было не слишком удивительно — воспоминания об аварии всё ещё были свежи, несуществующие следы от удушения горели и чесались. Нащупав металлический замочек, Лус резко дёрнула его, бездумно попытавшись сорвать. — Ты можешь просто расстегнуть её. К чему это самоистязание? Доктор Россини смотрел на неё с противоположного места. Она не знала, как долго он был здесь, но ей было всё равно, ведь она и так не смогла бы поймать его взгляд на себе, когда он бы этого не захотел. Она никогда и не пыталась. — Заткнись. — пробормотала Лус, поправив цепочку. Она думает, какая ему к чёрту разница и к чему эти слова, сказанные нарочито свысока. Будто она испугается и падёт пред ним здесь и сейчас, внезапно наткнувшись на стену и не найдя пути к отступлению. Глаза Россини были будто остекленевшими, не выражавшими совсем ничего из доступного для понимания человеком, но по подрагивающим кончикам губ Лус поняла, что самозванец был удовлетворён её ответом. На секунду почувствовав нечто схожее от своей догадки, она ощутила мурашки, пробегающие по спине, скрытой мокрой от пота футболкой. Нет. Она будет сидеть здесь, полная спокойствия и пренебрежения, не ждущая объяснений, хотя требовать их было бы бесполезно и так… по-человечески. Как и почувствовать страх, который бился где-то внутри; гул сердца отдавался в ушах, напоминая уверенные шаги. — С тех пор ты не изменилась. «С тех пор». Он имеет в виду то время, когда она училась в католической школе в Чили. Когда одноклассницы считали её забавной, а за скорченную рожицу или неосторожное слово было только одно наказание. «Отец наш… — начинала она молитву, осторожно озираясь по сторонам, ища поддержки в перепуганных лицах и робких перешептываниях девочек. Ноги в чёрных лаковых туфлях с длинным носком стояли плотно прижатые друг к другу, ни разу не сдвинувшись с места, не выразив ни единого признака скуки. Терпеливо ждут послушания или же нахальства, чтобы призвать сухую руку с длинными пальцами, которая, не церемонясь, с оглушительным хлопком пройдётся по щеке, вызвав головокружение. И Лус всегда знала что оно будет отнюдь не таким долгим, как кажется остальным. — почему ты такой тупой?» Хлоп. Глаз заслезился, она громко шмыгает носом, но всё в порядке — она вновь оборачивается, чтобы увидеть потупленные взгляды и рассеянные попытки сделать увлечённый вычислениями вид под крики задыхающейся от праведного гнева обладательницы туфель с ногами и рук. Наверняка у неё были и другие конечности, может даже и имя было, но Лус не считала нужным запоминать его, если она даже не удосужилась понять, что их молитвы — это курам на смех, потому что никакой Отец их не слышит, ведь он и вправду тупой и просто не может ничего предложить взамен на клятвы, жертвы и страх и никакие пощёчины и подзатыльники не смогут заставить Лус замолчать и ей вовсе нетрудно повторить это простое утверждение, что она и делала с изрядным постоянством. А потом, на обеде, все лениво обсуждали парней из соседней школы. Лус и Маргарита обычно помалкивали — Каррара просто никого из них не знала (когда девочек водили на день открытых дверей, она оставалась драить полы в классной комнате), а её соседка не хотела ничего рассказывать то ли в силу своей скромности, то ли от плохого самочувствия — с недавнего времени её настроение было мрачнее некуда и Лус часто слышала, как её тошнит в туалете. Но они до последнего дня не говорили об этом. Было легче просто знать о том, что Маргарита считала её безрассудной, но никогда не упрекала за это. Выходки в классе её совсем не смешили, но она принимала их как ещё одно средство от скуки, с которой каждый справляется по-своему. Иногда могла крепко сжать руку Каррары, но делала это лишь от волнения, которое иногда пробуждалось в ней при виде странных книг на их общей полке или безэмоционального взгляда учителя, требующего от Лус зайти в кабинет после уроков, но в ответ та всегда недоуменно ухмылялась и пожимала плечами, будто не знала в чем дело. Вот, что он называл «той порой». Другой у них просто не было, при этом он никогда не был участником дневной рутины — появившись в одну ночь они расстались до новой неизбежной встречи. Хотя её неизбежность была очень спорной — будь Лус менее вспыльчивой, они возможно никогда больше и не увиделись бы. Но догадки, переборы и перевирания прошлого, пусть и совсем недалекого, носили уже самый незначительный смысл. — Умею водить машину и меньше увлекаюсь спиритизмом. Изменилась. Лус стоило усилий ответить твёрдо, но возможность вновь говорить на родном языке давала ей опору. Она тяжело сглотнула и, исподлобья взглянув на собеседника, заметила, как тот склонил голову к левому плечу, словно пытаясь взглянуть на неё под другим углом. — Спиритизмом не увлекаешься, однако практикуешь. О, да. Как Лус могла проигнорировать эту злейшую иронию? Ведь она и правда перестала искать встречи со всем, что могло касаться сверхъестественного ещё с тех пор, как её перевели в другую школу. Сделать это с головой, до краёв заполненной обрядами и мистикой из книг, которые пусть и считались богохульными, но всё равно регулярно передавались из рук в руки и, бывало, циркулировали по комнатам и этажам, было сложно. Но знание о том, чем всё обернулось, когда она впервые осмелела, отрезвляло. Больше никаких проклятий — она оставила их во избежание любого риска. Но… Нора Вандеркурт. Лус помнила её, но хорошо не знала никогда. Может, Маргарита знала — они с Норой часто сидели рядом на обеде, но это могло ничего и не значить. Единственное, что Лус помнила прекрасно — Нора говорила просто без остановки. Болтушка Нора. Я-уже-не-помню-о-чём-мы-говорили Нора. Заткнись, Нора. Нет, нет. Ни к чему винить Нору. Нора понятия не имела, что с ней будет, если она начнёт выводить её из себя, а Лус прекрасно знала, что уже свои слова вернуть она вряд ли сможет. Но злость, уничтожающая злость, овладела её языком — как кто-то вновь может говорить о Маргарите? К чему, если Лус приложила все усилия к тому, чтобы забыть о том, что произошло? Но вот, он здесь. Перед ней. Что он сделал с Норой, если он в теле психиатра? Вряд ли Лус узнает. Но ему явно нравилось её злить, даже больше, чем Норе. Потому что первое, что он сказал её голосом, внезапно задребезжавшим то ли от столкновения с передним сидением, то ли от непривычной слабости: «Так ты хочешь прожить свою жизнь?» — Это вышло случайно. — Лус стало немного не по себе от своей честности. — я этого не хотела. — было произнесено в укрепление слабой позиции. Пиджак Россини, цвет которого отдалённо напоминал синий, был изрядно помят, а на рубашке, кажется, не хватало нескольких пуговиц. Тень, западавшая в мимические морщины, утяжеляла его и без того угрожающее лицо, а уже засохшая под носом кровь и взлохмаченные волосы делали похожим на живого человека, чьему нахождению в полицейском участке можно было бы придумать объяснение, не прилагая при этом особых усилий. Может, он участвовал в пьяной драке? Может быть, попал в аварию. Или он просто ещё один сумасшедший, кидающийся на полицейских? Всё это не так уж и далеко от правды, пусть и не отражает полную её картину, но это абсолютно неважно, если рядом нет того, кто мог бы попробовать до неё докопаться. Вокруг вообще не было ни единой души. Коридоры пустовали. Периодически доносившиеся до уха голоса вносили лишь иллюзию заполненности; определить откуда они было невозможно. Мужчина, сидящий за стойкой, больше напоминал пустой манекен, легонько покачивающийся от слабого воздушного потока старого вентилятора. Может, он и был им. Лус по привычке охлопала карманы — они пустовали. Прерывисто вздохнув, она глухо цокнула. — Я думал, ты заметила что они выпали. — Россини плавно наклонился вперёд, выплывая из окутавшей его тени. — но я должен был догадаться, что тебе было слишком страшно тогда… — он вытянул руку, дрожащие пальцы оказались на уровне щеки Лус, и, хотя они едва ли могли её коснуться, повеявший от его кожи холод заменил Лус десятки непрошенных прикосновений. — я был немного нетерпелив. И сначала ты испугалась, когда подумала что я перестал дышать, а потом, когда тебе всё стало совсем ясно… я подумал, что мне снова придётся ждать твоего призыва, но, — перебрав пальцами перед её глазами, он одёрнул руку, словно от открытого огня, — у меня появился ещё один шанс, — он ткнул себя в грудь указательным пальцем. — когда я услышал, что ты зовёшь меня снова, я не мог его упустить. Россини принял прежнее положение, откинувшись на спинку кресла и слегка приподняв плечи. Лус пыталась избегать его глаз, головы, рук — слишком хаотичные, в их движениях не было никакой логики, они были совсем отдельны от слов, но в тот момент кинула на него прямой взгляд, словно оценивая его короткий монолог, слова которого уже смешались в её голове словно множество цветов акварели — из яркого и разного во что-то водянистое и совсем невнятное. — Я не помню как звала тебя. — отведя глаза произнесла Лус. — Ты выпрыгнула из машины на полном ходу. — отбил ровный голос. — Где Нора? — Она осталась в баре. У Лус защемило в груди — нечто похожее она испытала много лет назад, только гораздо острее. Неужели это то, что называют чувством вины? У Норы, кажется, был муж там, в хорошем отеле, куда они и держали свой путь. Наверняка он ждал её в каком-нибудь номере, затерявшемся среди прочих в длинном коридоре, устланном зелёным ковровым покрытием. Может и сейчас ждёт, мрачный и взволнованный, с телефонной трубкой в руках, сидя на краю кровати. Думает: «Ну где же моя болтушка Нора?» Дыхание непроизвольно участилось. Глупые мысли вытеснили здравые. Надо вернуться в строй… выход, он же точно здесь был, надо лишь поискать глазами. Да, она должна уйти отсюда и как можно быстрее — вдохнуть предрассветный воздух, заметить что-нибудь прекрасное, вроде огней города, похожих на хлопья красного перца и, ускоряясь с каждым шагом, наконец покинуть это место. А кто её держит? С какой стати она решила, что обязана оставаться здесь? — Ты снова собираешься убежать? Лус прикрыла глаза, чувствуя себя пойманной. Быстро облизнув губы, она поправила: — Уйти. — Конечно… — пробормотал Россини, судорожно кивнув, — конечно ты хочешь уйти. Она ждала «но». Любого — резкое движение или вкрадчивая заинтересованность, ей нужно было лишь немного выждать, чтобы вскочить с места, свернуть налево, пробежать прямо по коридору, а дальше дверь, лестница и… — Не делай этого. — сказал психиатр опустив голову. Приказ, окрашенный в синеву отрешенности. Он не звучит настойчиво потому что только хочет этого или лишь не владеет тонами? Лус хочет спросить почему, но решает, что этот вопрос слишком человечен для такого как он. Всю жизнь пребывая где-то в центре, не прячась за одну из двух кулис и не перебегая из одной в другую, она поняла, что Бог может быть действительно тупым, но быть на противоположной стороне тоже очень глупо. Потому что если первый ничем не поможет, то вторые не спрашивая возьмут с тебя цену. — Для чего? — этот намёк на выгоду в её голове звучал непринуждённо и правильно, но произнеся его она с удивлением обнаружила, что её голос прозвучал слишком резко и нетерпеливо, а в груди что-то забилось и заклокотало. — Для меня. Пожалуйста. Свет гаснет едва ли Лус успевает заметить доктора, медленно встающего с места. — Ты же не уйдёшь снова, Лус? Голос совсем рядом. Она протягивает руку, но вместо ожидаемого прикосновения к чужому телу лишь зачёрпывает горсть воздуха. Она ведь уйдёт?