Магия

      Соблюдая дистанцию, привитую отрабатыванием стиля мягкого кулака, придерживая волосы на левой стороне, чтобы не зацепить кровожадные ветки, Неджи идëт за Тен-тен.       Она, нетерпеливая, расчищающая когти флоры изящной натой, срезает путь. Взмахи практически воздушные, идеальные по траектории не глядя.       По тому, что известно Неджи, они идут в никуда. «Никуда» — опушка подле поглощëнной гладью льда реки. Зима объела лес, заколдовала его в коричневые обглодыши, царапающие пух дутой белой куртки Хьюги, за которую детишки с площадки, беспардонно пуляя снежками, окрестили его разжиревшим снеговиком. Ли смеялся в голос.       Погода средняя, Коноха спит под навесом утреннего дымка.       — Я приходила сюда тренироваться до поступления в Академию, — вещает Тен-тен, подбоченясь, втягивая мороз раскрасневшимся носом, вытягивая его же мучным облачком через рот. — В этом деле важны уединение и концентрация.       Неджи оглаживает плечи, сдувает тонкой белесой струйкой лесные крошки.       — Мне до сих пор кажется, что это не стоит нашего времени.       Показывая, что не собирается отступать даже перед хьюговским деликатным «это полная хрень», Тен-тен подвязывает шарф. Она смастерила его собственноручно, перепробовав хобби в поиске себя больше, чем их существовало. Потому они стелят плед (также еë рук дело) и рассиживаются на корявенько вышитом солнце.       Еë команата — музей. Неджи там бывает нечасто, но каждые гости обхвата даже его зрения не хватает, чтобы поймать и запомнить все детали: потуги хозяйки в вязании по краям кровати, пирамида декоративных свитков, обожаемые коллекции древних монет, кланового оружия за стеклянной огородкой, детских пластырей, автограф Цунаде над столом, запихнутые как можно дальше подарки-трико, открытки из разных стран прямиком с миссий. Ленты для волос, приклеенные строго на потолке, исколотые мишени над изголовьем всполошенной кровати. У зеркала гребешок из самшитового дерева, который применялся в гадании. Ведь им Тен-тен и увлеклась.       — Я ходила к Куренай-сенсею за советом, — принялась с нескрываемой улыбкой рассказывать она, параллельно распечатывая содержимое припасëнных свитков. Припоминается, что регулярно навещающая Куренай Хината рассказывала, как еë бывшая наставница читала будущему ребëнку фантастику вместо сказок. — Она же фанатеет по мистике, иллюзиям, гендзюцу всяким. Глаза у неë так чудно светились, когда я пришла.       «Как у тебя», — додумывает Неджи. Ему нравится, как шинобий нрав не вытравил жизни из глаз сокомандницы, ибо у него самого с рождения в глазах пыльный неявный зрачок в плену предназначения стать ниндзя. У Тен-тен же это — осознанный выбор, и еë глаза карие не как тень на породистом дереве полов поместья Хьюга, не карие как ветви лысого леса, а карие как изогретые на восходящей заре деревянные качели, сделанные чьими-то ребятишками много лет назад.       Облачко за облачком появляются резная коробочка, книженция в мягкой обложке и сразу видно старинная книга. Хрустящая при открытии бордовая обложка, символ Инь-ян на ней, пожелтевшие страницы. Тен-тен ловко сворачивает свитки и прячет их в меховой подкладке коричневого жилета вслед за подмигнувшей блеском натой, защëлкнувшейся в деревянном футляре. Широкое ухоженное лезвие напоследок отражает заплывшее графитовым небо.       — Это Книга Перемен, Куренай-сенсей одолжила. — Тен-тен невесомо проводит по наполовину зашифрованным страницам, листает с благоговением. — Древнейшее создание! Есть более новый, есть старый способ гадания. Помнишь, как мы в последний раз закупались оружием?       Неджи кивает там, где надо. За покрасневшие уши запирает чëлку, придирчиво сканируя разложенное по порядку перед согнутыми коленями.       В тот раз Тен-тен под предлогом проверки кунаев удалилась и вернулась с отрезками бамбука, которые стали впоследствии тщательно охраняемым набором для гадания.       — Можно использовать бамбуковые палочки, можно веточки тысячелистника, можно монеты. А ты говорил, что мне нигде не пригодится моя коллекция. — Она торжествующе раскрывает коробочку, внутри — три потëртые монеты. — Куренай-сенсей, правда, сказала, что не уверена в подлинности перевода.       Она уже заболтала Ли и Гая, которые, конечно же, охотно поддержали начинание. По еë просьбе Гай нингаме призвал. Тен-тен вычитала, что источник Книги Перемен — странные символы на панцирях черепах. На такой бестактный вопрос о предках призывная черепаха, обиженная на неë ещë с первого знакомства, без предупреждения испарилась. В качестве извинений Тен-тен погадала Гаю на то, является ли он ещë молодым, и умело соврала о результате, что он ещë в самом расцвете сил. Растрогавшись, толдыча о юности, Гай заплакал и ещë больше уверовал в правдивость гаданий Тен-тен, которой почти шею свернул в объятиях, а потом загонял по планке как благодарность в своëм стиле.       Притихший на особенность Ли робко спросил, добьëтся ли взаимности от Сакуры, распуская розы по щекам. Он был в парном шарфе от Тен-тен. Но прежде, чем Книга Перемен дала ответ, Ли на первом же броске, переволновавшись, силу не рассчитал о запустил древнюю — древнейшую! — монету в недры заброшенного полигона. Метательные рефлексы Тен-тен не помогли, только столкнули их лбами и вырастили пульсирующие шишки. Впрочем, Ли принял это за знак, что ответ на его вопрос очевиден, вскочил с кличем о том, что добьëтся-таки взаимности любым способом, и с вяло сопротивляющейся Тен-тен на спине оббежал полигон... много раз, в общем. На четырëхсотом Тен-тен сбилась, сдалась кружащейся голове и задремала на непробиваемом плече друга.       Она хмурится на Неджи, что и слова поперëк не скажет, и бровью лишний раз не поведëт, и выслушает приученно-вежливо-внимательно, но скептицизм одним своим присутствием излучает. Оскорблëнной Тен-тен хочется доказать.       И Неджи молча нравится в ней это, своим поведением он грамотно и аккуратно взращивает в сокоманднице качества рационального упорства и веры в себя. На задании в роли капитана не спросит еë совета, но всегда послушается, проигнорирует восхищëнный сбоку оклик, но мысленно воспрянет. И она знает это. Их громкая, экспрессивная командная работа и их слаженная, тихая парная работа.       — Но сначала, — Тен-тен раззевает ручной переплëт небольшого пособия со стëртым иероглифом названия, — способы попроще. Мне нужен разогрев.       Неджи догадливо подаëт ладонь, стягивает перчатку. Гадание по руке. Палец к пальцу, длинные, выхоленные. Закладывая страницу, попеременно сверяясь с написанным у иллюстраций человеческой ладони, придерживая за тыльную сторону, коротким ноготком Тен-тен ведëт по косой линии. Потëртости кожи Неджи от ежедневных тренировок. Он одëргивает руку и морщится неповадно живо.       — Что такое?       — Щекотно.       Перчатка возвращается на место, скрипуче обтягивает чувствительные пальцы. Шелестом страниц перекрывается смешок.       — О, вот! Гадание по лицу.       — Гадание по лицу? — переспрашивает Неджи тоном, какой использует при разговоре с сглупившим Ли. Тен-тен горбится, щурится обидчиво. Живая такая.       В противовес он вытягивает спину и прикрывает глаза прохладно. Это примечательная деталь, потому что, несмотря на доверие и холодность, лицом к лицу для Неджи — табу.       Табу, которое Тен-тен конфузливо нарушает, придвигаясь ëрзаньем.       Она не трогает, но рассматривает. Близковато посаженные глаза, подрагивающая сень длинных ресниц и... всë.       Молчание сливается с зимним вакуумом тиши. Она пальцем находит нужную строчку, где говорится о том, что подобное расположение глаз означает собранность, напряжëнность в характере. Усмехается и с неожиданности отстраняется, когда Неджи делает пружинистый выдох ей в лицо через рот. Ощущение, что он медитирует.       И это немного выбивает. Черты Неджи чересчур слаженные, как и он весь. Волосок к волоску, прямой нос, не уникальные губы. Красив, стандартен. Поворачивая его лицо в разные ракурсы, изучая гладкую белую кожу, Тен-тен обращается к мелочам, форму челюсти подолгу вымеряет.       — Слышал, гадание по нижней части лица используют для подбора суженых.       — Всегда, — начинает Тен-тен, чтобы взять себя в руки, — гадание было частью системы шиноби. Занимались этим в основном женщины, потому что это требовало искусности, которую мужчины растрачивали на поле боя.       Смутная нотка брезгливости, сквозящая в еë словах, заламывает уголок губ Неджи.       — Прикидываясь странствующими гадалками, можно было выслеживать чужаков. Гадание даже убивало, если, например, гадая по лицу, сенбон с ядом в человека незаметно всадить... При том же самом гадании по ладони можно передать тайное послание, устроить заговор, что угодно. Традиционно перед храмами вытягивали свитки, в предсказание которых твëрдо верили. Так можно было легко подчинять сознание любого народа, представляешь?       — Учила? — безответно хмыкает Неджи.       В нагрянувшем безветрии каждая фраза Тен-тен приподнимает его выбившийся волос, поблëскивающий, как свежесплавленный сюрикен в полëте. Всë белое: и Хьюга, и снежное покрывало, и присыпанные крошками ночного снегопада цветные головы домов поодаль. Голубая корка реки, местами в трещинах, полумертва.       — Но главной задачей было подбадривание людей. Нации прибегали к этому методу, потому что многие ниндзя от безысходности обращались к вере. Так они сохраняли рассудок.       — То есть предсказательницы просто лгали всем в будущем благополучии, — без тона подводит Неджи так, будто изощрëнно выписывает последнее слово многолетнего романа.       Его контрастное с природным холодом дыхание касается носа и пахнет мятой. Но не распущенной свежими кустами, а словно бы залежавшейся. Он приоткрывает глаза наполовину, сонный и спокойный, как отобедавший ядовитый змей. Сиреневый и в глазах, и под ними. Небольшое воспаление, вероятно, от додзюцу.       — Что скажешь? — с оттенком насмешливости.       — Что тебе нужно поспать, — выдыхает Тен-тен.       Ей хотелось удивить, приковать внимание, а получилось лишь отвлечь своë.       — Если дальше пойдëт так же, то я непременно засну.       Тен-тен раскрывает рот для так и не вышедшего возмущения. Как ни крути, нравится, если без слоëв отстранëнности Неджи может уколоть.       — Настоящее гадание — это искусство. «Искусство — которое не ошибается»*. Оно заключается в отточенной до идеала совокупности твоих умений.       — Каких же? — склыдвает руки на груди Тен-тен.       — Умений водить людей за нос, соотвествующе выглядеть, пользоваться психологическими приëмами, подмечать детали, знать историю и ловить настрой.       Вспоминается, как в поединке с Хинатой Неджи быстро и чëтко прочитал язык еë тела, но, казалось, мог делать это и с закрытыми глазами, по голосу, по речи определяя состояние человека. Это он и сделал:       — Последнее — твоя главная ошибка.       — Поможешь?       — Конечно.       «Искусство, которое не ошибается — ты», — думает Тен-тен.       — Вдох животом. Медленно и глубоко, — так же медленно и глубоко говорит Неджи, кладя руку себе на низ живота и проделывая озвученное. Тен-тен повторяет. — Такой же выдох. Отпусти напряжение.       — Тебе бы занятия по йоге вести, — дует щëки Тен-тен.       — Коснись шеи, прочувствуй пульс, — игнорируя, диктуют ей. Тен-тен отодвигает шарф и ледяняще нащупывает стучащую гулко жилку. — Расчëтливо дыши, пока не выравняешь сердцебиение.       Повторение Хьюгой «вдох, выдох» настраивает их дыхание на одну волну, контролирует добровольно, усыпляет. Белые клубки встречаются между ними и объединяются в один.       — Закрой глаза. Пошевели пальцами рук и ног, пусть отдохнут, разогреются. Теперь сцепи руки в замок. Сожми с силой. Резко расслабь.       Треск перчаток.       — Разомни ладони, огладь руки. Они — твой главный инструмент. Ты должна гипнотизировать ими. Дышим чаще. Почувствуй текущую кровь и чакру, разгони их.       Совместные учащëнные выдохи интимны и чисты. Лес пропадает.       — Выпрямись, разомкни плечи до максимума, до боли. Ты часто горбишься, Тен-тен. Потянись. Прочувствуй шевеление костей, тягу в мышцах.       Она не сдерживает тихого поскуливания.       — И расслабься. Возьми контроль над телом. Только над ним. Об остальном не думай.       Постукивают друг о друга ветки, сминается снег, когда Тен-тен осознанно садится удобней. Не дожидаясь веления, открывает глаза по наитию и видит, что Неджи в упор разглядывает. Удивляется, что он — не голос в еë голове. Чувство готовности и уверенности в каждой капле чакры, крови, пота, слюны.       — Уже лучше, — выделяет это и Хьюга. Они всë ещë дышат в унисон.       Больше не хочется вести речей. В гадании важно показывать, и Тен-тен приковывает взмахами ладоней, непроизвольным щëлканьем запястий, гладко стелющимися рулонами свитков, шëпотом распечатывания... Собою.       — Подбрось монеты враз. Шестикратно.       Она работает медленно, чиркает результаты непонятными полосами, перебирает страницы. Залежавшиеся монеты разносят запах грязного железа и заражают им голые руки, ведь, избегая слов, Тен-тен снимает с Неджи перчатку сама и откладывает ему на колено.       Нужен вопрос, и у Неджи он заготовлен: «Какова моя судьба в клане?» Огонëк забавы и интереса теплится внутри. Кто-то ему обещал изменить устои Хьюга. Тен-тен просит конкретизировать заданное и думать только об этом во время подбрасываний. Она вытягивает затëкшую ногу, касаясь ей ноги Неджи.       — Можно вопрос?       Молчаливым, слегка завороженным обращением глаз она слушает.       — Что ты вообще делаешь?       — Книга Перемен работает по системе, — она прерывается, усмехается в сторону, — разделяющихся гексаграмм, восьми триграмм и шестидесяти четырëх трактовок результата подбрасывания.       Бровь Неджи змейкой прогибается.       — Да, твоя техника, — довольно отвечает Тен-тен, кажется, готовящаяся удивить этим с самого начала. — Готово!       Она водит по невиданной таблице, трëт иссушенные чернила, на секунду трескается выражение лица в долгожданном достижении, но омрачается мигом.       — Потеря жизни, — зачитывает она.       Хьюга набирает горсть снега и перекатывает в кулаках, осязая промокающую ткань. Хмыкает.       — Это судьба всех.       Но Тен-тен белеет в тон снега, и Неджи не добавляет, что уточнëнный вариант его вопроса был: «Какова моя ближайшая судьба в клане?» Он не верит, так или иначе. Не даëт прочесть пояснение результата и предлагает ей самой погадать на личную жизнь, чтобы важная ей тема вернула на землю.       Процедура повторяется. Мысли Тен-тен проветриваются, переключаясь на требующую фокуса задачу. Даже без бьякугана взгляд Неджи тяжело проницаемый, но о себе не говорящий ничего.       «Буду ли я счастлива с парнем?»       — Тяжба, — озвучивает выпавший иероглиф Тен-тен и как по команде, которой не было, выпускает из спины всю прямоту, больше не держит мимику. Супится, захлопывает книгу.       — Тен-тен.       Не отвечает.       — Тен-тен.       Зарывается лицом в шарф, крестит руки, свитки под жилетом вдавливает.       Тогда два пальца одним движением, заставляя зубы неприятно стукнуться, поднимают подбородок. Для этого юркают под шарф, обжигают холодом, открывают лицо. Отводя волосы за правое ухо, упирается рукой Неджи на разогнутое колено Тен-тен, склоняется и склоняет еë сам, притягивая за бежевую пряжу. Скрывает за веками дремлющий улучшенный геном и сухо, прохладно мажет по корочке губ Тен-тен своими, сдобренными бальзамом.       Глазные яблоки куноичи прорезает колючим воздухом, веки давит от предельного расширения. Сожмурившись, застывает, подобно льду, но даже под ним живëт река.       Лëд Тен-тен тает быстрее прихода весны, но всë ещë медленно, потеплением служат румяна щëк и пересчëт нитей на конце шарфа пальцами Хьюги. Второе слияние губ, уже совместное, тихое-тихое под стать замëрзшему утру. Холодные кончики носов обмениваются теплотой выдохов через ноздри. Волосы Хьюги непослушно выпадают из-за уха. Перехватывая его руку и кладя себе на щëку, укрытую налëтом смущения и зимы, Тен-тен сама заправляет прядь и оставляет пальцы под его мочкой, которую массирует, греет. Зубы Неджи кусают корку на еë нижней губе и отдирают кожицу.       — Прости, — поразительно организованно отодвигается он, являя свету мелкий бальзам для губ, который невозмутимо откупоривает и мизинцем растирает по губам. Своим. Потом приближается вновь и в целомудренном поцелуе замазывает ранку Тен-тен. — Чтобы не воспалилось.       Их губы пахнут мятным (жжëнным, стылым) и сверкают, как снег под фонарëм в густую ночь.       — Убедилась? — Неджи первым начинает собирать вещи, закрывает пособия, убирает монеты. — Предсказания — всего лишь качественно проваренная лапша на уши. Мне самому свитки из-под твоего жилета вынуть?       Наконец, отмирая и заливаясь ярчайшей на фоне вездесущего белого краской, Тен-тен запечатывает принадлежности обратно. Переминается, хрумкает снег. Неджи поправляет шарф, прикрывая им еë румяна.       — Скоро утненняя пробежка с Ли и Гаем-сенсеем. Идëм.       Он подталкивает еë вперëд за плечи и подстраховывает позади, вкушая жирноватое и смазанное по губам. Книга перемен действительно принесла перемены. Хотя не так давно Неджи совершенно не верил, что что-либо в его жизни возможно изменить.