В войне нет ничего хорошего

В войне нет ничего хорошего. Это Леви усвоил, как только оказался здесь. Он не был на передовой, но все видел в глазах раненых, которые сотнями умирали у него на руках. Вчерашний день — сплошная мука, раненые ложились на грязный операционный стол один за другим. Ампутация, ранения, открытые раны, сотрясения. Сегодня ожидалось тоже самое. Каждый день — одно и тоже, словно попадаешь в бесконечный ад Данте. Германия начала сдавать позиции, особенно со вступлением в войну США. Раненых стало не просто много, а критически, что врачи чуть ли не зашивались. — Мистер Аккерман, командование западного фронта прислало военных, — медсестра устала настолько, что еле выговаривала слова. Леви тяжело выдохнул.

***

— Очнулся? — солдат только едва отошедший от наркоза, подал признаки жизни. Без вариантов: ампутация левой ноги, Леви даже не сомневался в выбранном решении. — Что со мной? Почему я не чувствую ног? — солдат еле ворочал языком, — я не давал согласие на ампутацию! Тупица. Ампутация была чуть ли не единственным выходом из этого бесконечного ада. — Альберт, не городи чепухи. Я дал согласие за тебя. Поедешь домой. — Твой белобрысый друг прав и, кажется, во многом умнее тебя, — Леви был непреклонен. — Зик, зачем? Лучше умереть, чем быть калекой! Я не хочу домой, — слезы Альберта были искренними. Леви уже пресытился праведным горем, каждый умирающий был самым искренним человеком на свете. Леви обратил свой взгляд на его друга. Тот лежал с переломом руки, его дела обстояли чуть лучше, чем у Альберта. Но в глобальном смысле — чуть хуже: как заживет рука — отправиться в Бельгию, там, судя по сводкам, начались серьезные потери и требовались люди. — Ты Зик? — тот кивнул. — Зик Йегер. — Зик Йегер, у тебя криво наложен гипс. Нужно переделать, иначе мне прибавиться работа в виде твоей неправильно сросшейся руки.

***

— Вы же не так давно здесь? Я вас раньше не видел. Был здесь зимой. — Сколько раз ты бываешь в лазаретах, если запоминаешь врачей. — У меня не такая хорошая память, — Зик поднял свой взгляд, — я запоминаю только симпатичных докторов. — Хочешь знать, ты не самый наглый — малый. Были придурки и похуже. Но к сведению, ты оборзел не меньше. Зик только рассмеялся. Вокруг глаз собрались морщинки, и Леви почти поверил, что тот искренне весел, если бы не глаза. Пустые и грустные. — Завтра на фронт, поцелуете меня на прощание? — Вернешься живым — подумаю, — Леви его совсем не знал, но его сердце сжалось от того, что тот может не вернуться. *** Леви хотел назад. Когда войны не было. В тылу думают по-другому, война — спасение и освобождение, бравая сила. Со школьной скамьи внушают, что война станет ключом к счастливой жизни. Война и героические подвиги хороши только в книгах. В жизни все гораздо хуже. Он сам был таким, пока не попал сюда. Восхвалял силу и армию. Ерунда. С тех пор все, что он видел: кровь и смерть. А ещё много молодых парней, которые умирают, не успев моргнуть глазом. Но тот был другим. Он жил на войне долгое время. Веселое лицо, но мертвый взгляд. Кажется, Зик Йегер. Они снова встретились в штабе немецкой армии в Бельгии. Леви вёз его на каталке. — Я помню об обещании, — взгляд настоящего упрямца, Зику нравилась эта игра с человеком, которого он едва знал. Леви поморщился: — Посмотри на себя, ты весь в крови. — Бросьте, пуля задела совсем чуть-чуть. Я всегда почти мёртв, но мне везет, — его глаза улыбались, хоть и без огня внутри, — я смотрю, вас тоже потрепало. — Умеешь делать комплименты, ничего не скажешь, — отчеканил Леви, — это будут пятые сутки без сна. Военных с каждым днём больше и больше, скоро блевану от вида крови. Зик попытался принять сидячее положение на шатающейся койке, но поврежденная рука не дала этого сделать. — Хватит барахтаться, лежи спокойно. Не хватало, чтобы из тебя потекло. Улыбка с лица Зика пропала, и внезапно он спросил: — Зачем ты здесь? — вопрос в лоб. — А ты? — вопросом на вопрос. Леви этого не любил, спонтанный вопрос намеревался поставить его в угол. — Там, где я вырос, было ещё паршивее. В голове молниеносно возник вопрос, но медсестра, сообщившая о перевязке головы юнкеров, опередила его.

***

Хотелось курить. Леви устал. От грохота земли, от криков военных, множество воплей умирающих. Он заметил свои трясущиеся руки, пока оперировал человека. Самый плохой знак для хирурга, но выхода не было. Врачей было катастрофически мало. Где бы взять сигарету. Первая тихая ночь, но он не заснет. Бессонница убивала его медленнее, чем война. — Тяжелый денек? — Зик хитро посматривал, держа в руках сигарету. — Легких здесь не бывает, — выкарабкался же, болезненный, — я готов подраться с тобой за эту сигарету. — Мне не простят, если я покалечу врача. Поэтому давай помиримся, я дам тебе ее просто так, лови! — подняв руки в примирительном жесте, Зик кинул Леви сигарету. Дурацкая затея ловить что-то трясущимися руками. — У тебя люди на операциях выживают? — В смысле? — В смысле у тебя тремор. — Им и без меня жить недолго. Они молча курили, наслаждаясь прохладой сентябрьской ночи. — Ты когда-нибудь думал, что будешь делать, как вернёшься? — спросил Зик. — Я не думаю, что этот ад кончится когда-нибудь, — Леви оглядел сигарету придирчивым взглядом, — уйду из медицины. Не представляю, чем буду зарабатывать. — Я не хочу возвращаться. Звучит странно, но тут лучше. Леви приподнял брови. — Я стал военным, потому что так хотел мой отец. Когда он узнал, что я отправляюсь на войну и бровью не повел. В Дрездене у него новая семья, для меня там места нет. Они стояли молча какое-то время, пока Леви не поднялся и не затушил сигарету. — Что ж, приятно было поговорить… и помолчать, но знаешь… — договорить Зику не дал Леви, поцеловавший его столь неожиданно, что Зик забыл как дышать. Зик умел целоваться. Соседские девочки со двора подтвердили бы. Но именно сейчас он чувствовал себя неловким школьником, которого поймали и затащили против воли в каморку. Леви порывисто разорвал поцелуй. Все было слишком резко. — Ты девственник, что ли? — Леви переводил дух, после внезапного порыва. — Ну уж нет, просто ты мог бы быть еще внезапнее, — недовольно ответил Зик, — тебя что, возбуждают задушевные беседы? — Я выполняю свое обещание. — Считаешь, что это наша последняя встреча? — Это твой стимул, чтобы остаться в живых.

***

Батальон Зика отбыл на рассвете. Их обоих ждал новый день. Леви соврет, если скажет, что не хочет, чтобы Зик вернулся. Влюбленность не входила в его планы, хоть он не замечал, как у него появилась малейшая причина продолжать жить. А еще он впервые задумался, что правда будет делать после окончания войны.

***

На западном фронте без перемен. Леви получил свой небольшой отпуск, решил отправиться в Кельн. Его никто не ждал, тем не менее, на фронте оставаться тоже не хотелось. Город жил своей жизнью, словно его совсем не потрепала война. Люди радовались приветливой погоде, прогуливались по центру города, дети резвились. Спокойная жизнь — как Леви был далек от этого, будто не веря, что он жил так. Он гулял по городу целый день, думая, что возможно он бы снова смог стать частью спокойной жизнью. Они с Зиком могли. Леви пишет ему письмо.

***

Леви не понимал влюбленных парочек, считая их странными, совершающих глупые поступки. Но свое решение отправиться в штаб немецкой армии на границе с Нидерландами, он считал ничуть не глупым. Зик сообщил, что в течение месяца будет в штабе, а еще им нужен врач.

***

— Так быстро, я ждал тебя через неделю, — Зик ухмыльнулся, — неужто так сильно хотел меня увидеть. — Еще одно слово, и оно станет твоим последним, — вопреки своим словам, Леви потянулся за поцелуем. Леви не понимал влюбленные парочки, считая их глупыми. Он все еще считает их таковыми. А теперь и себя тоже. Они целовались долго, наслаждаясь друг другом, пока Леви не почувствовал, как с него стягивают одежду. Было что-то особенное в тихом сексе, интимное и завораживающее. Они оба были неуклюжими и слишком поспешными, но взаимная симпатия все скрашивала. — И все же ты девственник, — Леви поцеловал Зика в солнечное сплетение. — Ты не так хорош, как думаешь, — Зик искренне рассмеялся. Леви смотрел в глаза напротив и видел искры. Они заснули лишь на рассвете. Леви боялся признаться себе, что был счастлив. Боялся спугнуть то, чего в тайне хотел на самом деле.

***

Зик не обманул, месяц был на удивление спокойным. На его долю выпадали лишь внезапно захворавшие. Зик проводил каждый день подле Леви, и это было похоже на островок тишины посреди моря безумия. Но под конец месяца немецкое командование объявило о выдвижение сил на территорию Голландии, и Зик должен был участвовать. — Будешь плакать? — Так хочешь? — Леви закатил глаза — Очень, — Зик прислонился лбом к Леви. Леви не хотел думать, что это последняя встреча. Не надо было думать о счастье.

***

Шел 1918 год. Война не собиралась прекращаться. Германия была в ужасном положении. Важные военные позиции были заняты другой стороной. Было глупо надеяться, что Зик вернется. Война всегда забирает хорошее.

***

Нет ничего хуже снега с дождем. Именно такая погода делает из нормальной дороги грязное месиво. Леви тащил свой чемодан, задаваясь вопросом, зачем он решил его забрать. Тот был почти пустой. После окончания войны, все начали возвращаться домой. Леви выжидал, пока горячка успокоиться. В его планы входила Швейцария, там были хорошие санатории. Он и не думал возвращаться в Кёльн, но в последний момент передумал, и решил заглянуть на день. Еле добравшись до своей квартиры, он придирчиво осмотрел свою пыльную квартиру, которая перестала за все проведенное вдали от нее время, быть такой родной. Но это уже не имело никакого значения. Внезапный стук в дверь спутал все мысли. Открыв, Леви увидел фрау Ландрут, консьержка. — Мистер Аккерман, наконец! Вы совсем не торопились к нам, я думала, не случилось с Вами чего. — Как видите. Вы что-то хотели? Она протянула пожухлый сухой сверток Леви. — Уже как три месяца лежит. Письмо Вам, — Леви подозрительно покосился на нее, — Клянусь не открывала! Она продолжала что-то говорить, но Леви уже не слушал. Он скоро попрощался с ней, пройдя в гостиную и неторопливо раскрывая письмо. «… Всю весну я собираюсь провести в Гамбурге. Хочу видеть тебя рядом

Зик Йегер.»

Зик жив. Леви больше всего хотел поехать к нему, но не мог. В очередной раз закашлявшись, кровь попала на желтую бумагу. Сейчас, когда все закончились, они могли бы быть вместе. Было уже поздно, не стоило так надеться на счастье.