Обещание на Калинов Мост

      — В омуте с головой сгинешь, не лезь, Игорек, не лезь ты за мавками*, да навками*. Накажет тебя водяной*, русалки* потопят. Ещё хуже Мару-мать увидишь, оклеймит она тебя, помрёшь. Не лезь, милок, не лезь. Пожалей старушечье сердце, — запыхавшись, женщина с благородной проседью в тёмной косе натянула шаль на грудь, прижимая кулак к сердцу, — Пожалей, Игорёк. Чёрт с ней, с Юлькой твоей! Не наша она, чужая! Шерсть сбрасывает, к чёрту её, к чёрту!       — Ба, помрёшь от проклятий! Не дразни Морану, не чертыхай на Юльку! — фыркая и хмурясь, Игорь сердито поправлял красный пояс на льняной рубахе и в окно яркую копну волос Юленьки выглядывал.       Игорь помнит байку про Морану, да не верит.       Владения Мораны, согласно Древним Сказам, лежат за черной Рекой Смородиной, разделяющей Явь и Навь, через которую перекинут Калинов Мост, охраняемый Трехглавым Змеем. В противоположность Живе и Яриле, Морана воплощает собой торжество Мари — «Мертвой Воды», то есть Силы, противоположной Животворящей Солнечной Яри. Но Смерть, даруемая Мораной, не есть полное прерывание Токов Жизни как таковой, а — лишь переход к Жизни Иной, к новому Началу, ибо так уж положено Родом Вседержителем, что после Зимы, уносящей с собой все отжившее, всегда наступает новая Весна.

***

      Юлька чудит, по лесу ведёт, да о корни не спотыкается. Игорёк все ноги сбил, Димка и вовсе в кусты падать намеревается, а она — будто видит. Игорю даже чудится, что её тёмные глаза янтарём мерцают, словно кошачьи зенки. Юноша фыркает и трясёт кудрями, отгоняя морок.       Юлька на берег садится, венок из-под юбки вытаскивает и свечку. Шикает, обжигаясь о огниво, но свечу зажигает, воск плавит и в воду капли сливает. Улыбается, шепчет, на любовь гадает. Игорь ёжится и на небо поглядывает, серп луны высматривает, а тот за облаками скрылся, да такими грозовыми, что непогода несколько дней стоять будет. Димка у берега мнётся, в траву и камыш заглядывает, на любое движение вздрагивает.       — Да не боись ты, это лягушки траву двигают.       — Не квакают твои лягушки, Игорь! Вдруг, русалки…       — Русалки — это хорошо… Значит, точно ответ дадут. А лягушки молчат — ещё лучше, не раздражают, — Юленька улыбается широко, клыками светит и на огонь любуется, спуская воск на воду и шепча заговор, — Жених-жених, красен молодец….       Игорь хмурит брови и хватает Димку за ворот — к себе притягивает, от воды подальше, а то свалится ещё. Перекинув взгляд на Юлю, Игорёк дар речи теряет. На средине озера, всё ближе к берегу, ползёт блин луны. Полной, белой и чёткой, даже от ряби воды не дрожит. Вскинув голову к небу, Игорёк обмирает. Сам же видел — серп был, дорогу светил! А сейчас — луна, полная и такая большая, будто руку протяни и схвати покрепче. Кинув взгляд на притихшую Юленьку, юноша грозовые глаза пучит, в воду всматривается. Ниже отражения луны — Юлька! А Юлька же вот сидит, рядом, воск в воду капает. А та Юлька… И не Юлька вовсе. Глаза золотым светятся, улыбка шальная, да кожа белая-белая, будто снежная. И волосы огнём горят, зазывают. Вскрик Димки заставляет Игоря оторвать взгляд от второй Юльки и позабыть, что у той глаза в лесу светились. Дима в воду свалился, да не просто свалился, а будто что-то за рубаху потащило. И по глазам получил, стонет и ладонями зенки закрывает, хнычет. Юленька ахает, грозный взор в камыши кидает, а из них лягушки в рассыпную, будто спугнуло что-то. Хватает Димку за лицо, в глаза всматривается и едва ли не плачет, нашёптывая,       — Верни, мать, верни, госпожа… Не дай сбежать, не пусти недуг… — жалобно хмыкнув, Юлька в воду обращается, кличит, — Родненькие, отзовитесь! Скажите, укажите! Кто глаза Димкины украл?       Игорь наземь оседает и челюсть роняет, в воду глядя. Там, из венка цветочного, голова лезет. Девицы белокурой, с глазами большими-большими, да жабрами на шее. Она с Игоря на Юльку взглядом бегает, ухмыляется, да на Димке останавливается, решаясь.       — Кикимора* унесла, корягой старой прикинулась. Она давно его вела, с села как вышли. Знамо дело за такими зенками побегать, знамо!       — чур меня, чур…       — Игорь! — шикнув, Юленька к берегу подползает и голову к русалке склоняет, — Родная, милая, подскажи же! Куда тварь нечистая ушла, куда умчала? Поймаем ли, родимая?       Русалка хохочет и грудями из воды выглядывает, жабры на рёбрах распуская и хохоча всё громче.       — Кошке не поймать, волку не догнать! Этакову тварь за Калиновым Мостом ищи, через речку Смородину перекинутым.       — Что ты, что ты, глупая! — Юленька руку к сердцу прижимает и в слёзы кидается, — Морены же места-земели, Мораны! Негоже туда живым ходить, не дойдёт Димка.       — Так сама сходи, ты же… — замолчав, русалка тонкие брови хмурит и на Игоря смотрит, — Ты пойдёшь за кикиморой, а я тебе, добр молодец, подскажу. Дорогу укажу, да через Смородину проведу. Слушай меня, парень, да запоминай. Солнце скоро встанет. Ты путь на него держи, всё по солнцу иди. Дорога будет петлять — не страшно. До берега-тумана дойдёшь, там и Мост сыщешь. А мавка тебе поможет, в каждой луже её ищи. В стоячей воде она следить будет, да в тумане услышишь. Через Калинов мост стремглав несись, не оглядывайся! Оглянешься — в огонь попадёшь, змея позовёшь! Нет у тебя папоротника откупиться, поэтому не оглядывайся, не зови змея! Понял меня, витязь?

***

      Трава за ноги цепляется, солнце глаза жжёт, да мавка из капель росы дорогу шепчет, на повороты указывает, да от опасностей отводит. А у Игоря колени подкашиваются, трясутся. Чем туман ближе, тем страшнее. Мавка шепчет, успокоить пытается, да сама реже появляется. А когда мост с пиками, да черепами перед носом маячит, совсем с ума от ужаса сойти можно. Игорь останавливается у первой доски, тяжело вдыхает, да с места срывается. Мост скрипит, дрожит, будто скинуть пытается. А в тумане тени прячутся, завиваются, как змеиные головы. Игорь лишь жмурится и бежит. До тех пор, пока лёгкие огнём не горят, а ноги не подкашиваются. Останавливается он лишь тогда, когда под ногами на дерево, а земля шуршит, да что-то хрустит. Игорёк глаза открывает и замирает.       Под ногами земля чёрная, сухая, мёртвая. И белые осколки, будто кости. Игорь же оглядывается, мост в тумане за спиной видит и гору черепов. Мораны края, смертельные. Не для живых оно, холодом могильным веет. По жжёной земле за Игорем волколак* бегает, рычит, в тумане прячется, но не нападает. И Игорь смех слышит, звонкий, но будто через толщу воды. Меж скрюченных деревьев рыжие всполохи кажутся, пугают. Юноша лишь головой дёргает и вперёд бежит, до сухого и мёртвого леса из скрюченных деревьев. И останавливается, словно об туман споткнувшись.       В корнях могучего старого дуба, насквозь пробитого молнией, восседает на троне рыжая краса в белой льняной рубахе и с серпом на поясе. Улыбается, левый локоть на низкую спинку трона откидывает, правую руку на колено ноги укладывает, стопа которой в пень упирается. Левую ногу же вперёд вытягивает, обнажать стопу и пальцами в смольный волчий мех зарывается. Того волколака из тумана. Сам сюда вёл, не Игорь дошёл.       — Здравствуй, витязь! Встретились, наконец. Помнишь ли меня? Я Мара, Мара-мать, Морана Холодная! Неужто не признал, юнец красный? Али девку чернокосую ждал?       — Русалки! Русалки — твоё дело? Нечисть, твоё?! — Игорь срывается с места и с кулаком наперевес, да от волчьего рыка остановился.       — Моё, конечно моё! Игорёша, стоячая вода — моя сила, мои владения. Конечно русалки — мои проказы!       — Врали эти рыбы?       — Нет, не врали. Я, конечно, вёл тебя сюда специально, но по верному пути. Тут кикимора, тут. Она моя слуга, Игорёк.       — Ты глаза у Димки украл! Вылечи, халера!       — Ну же, ну. Будь добрее, Игорёк. Я лечу лишь заболевания, связанные с зимой дикой и холодной, ведь они мои, мои-мои. Похищенное кикиморой не вернёшь, тут девка в уплату прийти должна. Для Богинок*. Глаз за дитя — хорошая сделка, Игорёк, — Морана улыбается, золотыми глазами сверкает.       — Юльку жаждешь, нечисть?! Приглянулась она тебе в ночь, смерть?       — Знамо дело. Она же кошколак*. Олеже бы счастье найти, подругу. Да Юлька твоя в упыря скоро превратится, потопнет. Вижу, вижу. Русалки плачут, девку твою ждут. Богинки руки трут, к дитю готовятся, на Олежу молятся, — Морана указывает тонкой рукой на волка, нахмурившего бровные дуги и напрягшего задние, почти человеческие лапы, — Должна она ему, жизнью обязана. Спас он красну шапку, от полуночницы отвёл, да ту подрал. Ой ругани было, ой боли! Девка твоя, Игорёк, зря с русалками водится. Это сейчас они вам помогли, потому что я попросил. А в следующий раз они твою девку потопят, ой потопят! — подскочив с трона, Мара встряхивает полами рубахи и с улыбкой к Игорьку подходит, руки в стороны разводит, — Ну же, любовь моя! Оборотень твоя Юлька, кошка! Не пара она человеку, милый, не пара.       — Чего ты хочешь? Юльку не отдам!       Мара плечи опускает и печальный взгляд на Олежу пускает. Тяжко выдыхает и пальца заламывает, с серпом играется и рыжие брови хмурит.       — Знаю, чего за глаза Димки хочу. Зимой приду, зимой долг выплатишь, — Морана вскидывает жалостливый взгляд на Игорька и вздыхает повторно, — Кикимора сама украла, не отдаст. Зрение Димке не вернуть, вечно в тумане будет. Но знаю, знаю я как ему помочь. Олежа тебя проводит, змея сдержит, да потом диковинку отдаст. Но не обмани, Игорёк. Жди зимой, с первой пургой жди. Приду, плату взыму. Сбежать попытаешься — накажу, — рыжий провёл пальцем по серпу, — Я за зимним урожаем приду, и к тебе зайду. В пургу, на рассвет, свечу зажги, да дверь приоткрой. Так хату твою найду.       — Не обманешь, мать? Поможет это Димке?       — Серёжа. Серёжа я, Серёжа. Запомни, Игорёк. А теперь иди, иди! Олежа, выведи гостя!

***

      Димка от шока ахает, Юлька слезами давится, а Игорь слёзы утирает. Олежа человеком обратился по ту сторону Калинова моста, стекляшки протянул, да на вопросительный взгляд Игорька хмыкнул, мол, слушай Морану, слушай. Не обманет. Игорь же Димку крепко обнимает, а тот плачется, слезами умывается, да за стеклышками на железке следит. Олежа их линзами, то ли окулярами назвал, да Игорь не запомнил. И сейчас это не так важно. Игорёк должен зиму ждать, Морану.       Серёжу ждать, да свечу на рассвет в пургу зажигать, дабы рыжие пряди на снегу увидеть и долг отплатить. И в сказ про Морану теперь верит.