Бунтарь для принцессы

      Когда Шото открывает глаза в комнате ещё темно. Она с облегчением выдыхает, прежде чем плотнее зарыться в детское тёплое одеяло — дурацкий плед, которым она пользовалась в академии никогда не согревал, как это домашнее стёганое одеяло. Запах печенья и тлеющего можжевельника напоминал Шото о том времени, когда всё ещё было не так плохо, и отец не был таким одержимым и безжалостным, и мама была не в больнице, а дома, готовила на кухне вкусные кушанья и хоть и устало, хоть и натянуто, но улыбалась...       Одеяло рядом с ней зашевелилось. Шото уже смыкая веки, отвлечённо подумала — мысль проплыла в сонливом тумане на периферии сознания — что Тойе не следовало опять разрешать ей спать у него в комнате. А затем над ухом раздался спокойный голос:       — ... и Луна хихикнула. А звёздочка и говорит: "Ты видимо хочешь умереть, Тодороки Шото?"       Шото резко распахнула глаза, подрываясь с места, преодолев судорогу, что прошлась по её телу. Она попыталась быстро успокоить своё поверхностное прерывистое дыхание, дабы не тревожить ночную тишину шумными вдохами. Однако глаза всё равно цепко оглядывали каждый угол комнаты, каждый предмет мебели, в полумраке обратившийся силуэтами неведомых монстров.       Чёлка липла к влажному лбу, по виску скатилась капелька холодного пота. Шото замёрзла, хотя в комнате царила страшная духота: кто вообще закрыл окно пока она спала?       — Шото, ты в порядке? — дверь приоткрылась, и Шото увидела обеспокоенное лицо Фуюми: сестра бегло осматривала её влажными большими глазами.       — Да, всё хорошо, — как можно равнодушнее отозвалась Шото, бесшумно выдыхая и успокаиваясь. — Просто сон дурной приснился. — голос всё равно прозвучал сипло.       — Ох..! — её сестра прижала ладошку к округлившемуся рту и участливо поинтересовалась: — Мне приготовить тебе чашку травяного чая? Может, хочешь поговорить о том, что снилось?..       — Нет, — Шото села увереннее, ладонями потирая лицо и силясь согнать остатки жутковатого, но в куда большей мере просто очень грустного сна. — Нет, я в порядке, Фуюми. Можешь возвращаться ко сну — извини, что разбудила.       Фуюми открыла было рот, чтобы что-то ответить, но затем пробежавшись глазами из стороны в сторону по её комнате лишь согласно кивнула.       — Тогда, спокойной ночи… Шото. — тихим сквознячком скользнули её слова в щель между закрывающейся дверью и деревянной рамой косяка.       Шото решительным движением отбросила одеяло, ощущая, как кожа тут же покрылась мурашками из-за волны холодного воздуха. Она поморщилась сразу же, как только в голове её возникла мысль, что в предыдущие несколько ночей в её постели и комнате было значительно теплее… благодаря присутствию одного весьма специфичного обогревателя.       Умыв лицо в ванной, Шото некоторое время просто пялилась в своё отражение: неровный тусклый свет детского ночника освещал лишь одну половину её лица, оставляя вторую тонуть во мраке.       В последнее время — а после нападения Лиги злодеев на ЮЭй прошло уже две недели — Шото всё хуже спала по ночам: ей снились кошмары, сон был неспокойный, обрывистый, Шото проваливалась в дрёму, но стоило сознанию обрести хоть каплю покоя, как сильный импульс и ужас, словно пробивали тело электрическим током Каминари, и она подскакивала с кровати, подрываясь в боевую стойку. Её тело будто готовилось к скорой битве.       Шото не нравилась горечь от дурного предчувствия и не нравились реакции натренированного тела.       Там, где дневной свет раньше успешно прогонял все страхи, которые кривыми тенями жались в тёмных углах, рискуя обнажать своё уродливое нутро лишь по ночам, теперь белое ослепительное солнце казалось просто сторонним наблюдателем, взирающим на мир бездушным диском. Умом, Шото понимала, что так было всегда, а они просто не замечали этого, вначале будучи наивными детьми, а потом почувствовав свободу и безмятежность в самом защищённом месте на земле — в Их Геройской Академии…       Шото оправдывала этим страхи и беспокойство других одноклассников, но вот собственный ужас и тревога, сплетённые в тугой комок, дремлющий где-то под рёбрами, казались чем-то несуразным, глупым…       Необъяснимым.       Шото ведь изначально не была наивным ребёнком — благодаря Отцу, сошедшей с ума маме, погибшему так рано брату, — она знала, в каком мире она живёт. Тем непонятнее становились нынешние её реакции на происходящее.       Шото начинала догадываться, что её подавленные много лет назад чувства начали давать о себе знать. Вдобавок ко всему — "воскрешение" её брата.       Глупое сердце подростка начало верить в чудеса: раз брат не умирал, то возможно и мама не так уж и сошла с ума, да и Отец вроде как искренне раскаивается в содеянном…       Может и мир действительно светлое и безопасное место, пусть и без Всемогущего.       Это было неосмотрительно и глупо, но Шото с трудом давалась полная отчуждённость теперь: к рациональному холодному рассудку примешивалось не ненависть и обида, теперь были ещё желание защитить, помочь, спасти…       В конце концов — у Мидории вон был Шигараки, у Айзавы и Сущего Мика — Курогири. Быть может, у любого героя есть такой, особенный, злодей?       Тот самый, которого хочешь вытащить из темноты, за которого чувствуешь обиду на несправедливость, который просто потерялся?..       Шото сощурила глаза сильнее, пытливее вглядываясь в зеркало.       Даби не был потерявшимся котёнком. Он был убийцей, злодеем, мстителем, жаждущим революции — любое "из" подчеркнуть, но не потерянным.       Потерянным был Шигараки, разрывающий от полюса к полюсу, задающий вопросы Мидории и ищущий что-то не ясное никому — в том числе и ему самому. Потерянной также была она, когда тонула и захлёбывалась в густом горьком океане своей ненависти.       Даби в этом океане не захлёбывался — он в нём жил, и в дымящейся пучине яда чувствовал себя, как рыба в воде.       Шото помнила, что когда-то один малоизвестный поэт прошлого сказал: "В мутной воде большая рыба".       Теперь стоя ночью перед зеркалом в практически полной темноте, Шото будто бы пыталась разглядеть в мутной воде эту рыбу.       Одинокий светильник, внутри которого была меняющая цвета лампочка, имел металлический каркас в форме стаканчика, стенки которого были изрезаны, чтобы образовывать дырки-фигурки, чтобы при движении крутящейся платформы отбрасывать на стены светлые силуэты различных героев. Этот светильник когда-то давно подарил ей Тойя, и за много лет все светодиоды в нём уже перегорели. Все, кроме одного.       Синего.       С недавних пор Шото использовала его в своей спальне, отыскав в кладовке отчего дома. Вечером она ставила ночник на стол поодаль от кровати, включала и любовалась синими силуэтами, разрезающими чрево ночной темноты: они медленно скользили по стенам и потолку под тихое жужжание едва работающей платформы, и засыпающей Шото чудились в них отблески проклятого лазурного пламени и фантомный запах сажи, пороха и гвоздики...       Было в этом практически что-то противоестественное — засыпать под видения о раскалённом аквамариново-голубом пожаре, и не думать при это о запахе палёного мяса и звуках людских криков — только о чудесных заботливых руках и ярких улыбках из того, далёкого и уже безвозвратно утерянного, детства...       Даби не появлялся с того рокового вечера нападения и на связь не выходил, хотя Шото и рискнула написать ему один раз на тот самый номер, с которого он связался с ней впервые. Про-герои не сообщали никаких новостей — злодеи будто сквозь землю провалились после того нападения на ЮЭй.       Шото смотрела на освещённую половину своего лица: чистая бледная кожа без единой царапины — пугающий шрам от ожога достался левой половине, — и серый графитово-серебристый глаз. Белоснежные локоны словно чуть фосфоресцировали в темноте и, коротко-остриженные, ниспадали к шее чуть скрывая чёлкой лоб с тонкой морщинкой — свидетельством тяжких мыслей. Без второй половины она была похожа на маму, Фуюми и Нацуо: выглядела как снежная королева — фарфоровая кукла ледяной принцессы, не более. Это было... красиво и здорово психически, в каком-то смысле, однако Шото отчего-то не нравилось: в ней появлялась пустота, — будто страшную червоточину вырезали, а на место неё ничего не вставили и края раны забыли зашить...       Во рту стало горько, и она поспешила прополоскать рот ледяной — до зуда в зубах и короткой боли — водой.       Шото было плохо последние несколько дней: из-за таблеток в критические дни её могло слегка мутить. Однако то, что происходило с ней последние два дня было хуже, чем все её предыдущие "побочки" вместе взятые.       Шото мутило, голова кружилась, появлялась сонливость, тело ныло, и в течение дня на неё часто накатывали поочередно волны то удушающего жара, то холода, пробирающего до костей и стучащих зубов. Единственное положительное, что случилось в её жизни, так это невероятный рост силы причуды: во-первых, ей удавалось гораздо дольше сохранять баланс тела в тренировочном зале — лёд и огонь переплетались, дополняя друг друга. Во-вторых, обе её причуды — что силовая, что поисковая развивались.       Шото даже рискнула дать совет Денки, чтобы он потренировал свою способность в сторону магнитного поля, потому что посчитала, что благодаря владению электромагнитным полем, он сможет разделить и преумножить свои умения. Пока у него практически ничего не получалось, но благодаря старанию, Каминари в конце второй недели их тренировок смог впервые притянуть к кончикам пальцев крохотные металлические песчинки.       И это вызвало невероятный восторг у всех её одноклассников, которые столпившись вокруг парня, наблюдали за этим почти что чудом.       Событие вызвало восхищение и воодушевление у всех. Кроме Мидории и Бакуго. Те тоже были рады за Денки, однако теперь наблюдали издалека, периодически поглядывая на неё с ещё большим подозрением. В больших изумрудных глазах Мидории читалось беспокойство и, учитывая, как быстро оно росло, Шото справедливо полагала, что в ближайшие дни терпение обоих её друзей лопнет, и они подойдут к ней с вопросами: ведь они оба видели, как после разговора с Шото, Денки стал как одержимый тренировать что-то непонятное.       Но пока этого не произошло, Шото занималась периодическим анализом своего тела и причуд. Сколько их было в ней на самом деле?       Её контроль поиска огня подсказывал местонахождение любого носителя огненной причуды и довольно сильно успел окрепнуть: радиус расширился, точность возросла — Шото проверила это экспериментально, пока не начались эти странные предкритические дни.       Вздохнув, Шото выключила светильник: голова осталась тяжёлой от тёмных мыслей и сомнений, наваливших на девушку-подростка. Ей следовало вернуться в постель и попытаться поспать хотя бы несколько часов: они договорились всем классом сходить в ближайший торговый центр, и в десять утра она, собранная и одетая, как обычно, безупречно, должна ждать на указанном в беседе месте.

***

      — Йоу!       В торговом центре было светло: солнечные лучи проникали сквозь стеклянный купол и можно было любоваться синим-синим небом.       Сбоку от Шото раздался неимоверно позитивный звенящий голос. Она резко обернулась к позвавшему её.       Герой Номер Два, Ястреб, лучезарно улыбался, приближаясь к ней неспешным шагом.       — Шо-чан, верно же? — для проформы, видимо, уточнил он.       Шото ответила вербальным кивком, подумав, что он-то уж точно знает, кто она.       — Ястреб-сан. — она кивнула в знак приветствия, уважительно обращаясь к старшему.       — Решили с одноклассниками сходить развеяться? — всё с тем же дружелюбием спросил герой Номер Два. — Хорошая идея.       — А вы? Патрулируете? — учтиво ответила Шото. — Отец неподалёку?       — Увы, — Ястреб пожал плечами, шутливо изображая грусть. — Патрулирую. Но сегодня мы со Старателем в разных частях города.       Дальше Ястреб молчал. Шото тоже молчала. Никто не двигался с места. Разговор умирал в зародыше.       — Ладно… я пойду, — неловко всё же сказала Тодороки-младшая. — Меня друзья ждут.       — Хорошо, — казалось, улыбнуться шире, чем уже, было невозможно, однако Ястреб каким-то образом справился.       — Хорошо? — зачем-то повторила за ним Шото, слегка удивлённо.       — Хорошо. — бодро подтвердил крылатый про-герой, делая ситуацию ещё более неловкой и абсурдной.       Шото молча поклонилась и, избегая оборачиваться, направилась к эскалатору на второй этаж.       Пока она поднималась, её не отпускало смутное ощущение того, что за ней внимательно следила пара неестественно жёлтых глаз.       Шото прошла в ближайший кафетерий, сделала заказ и получив свой чек с номером решила написать Мидории и Бакуго, где она была — может быть, они бы захотели присоединиться к ней за скромным обедом и обсудить… Ну, то, что они в целом уже давно хотели обсудить.       Шото решила, что, если они зададут ей вопросы, она ответит честно хотя бы на те из них, что касаются причуд.       Пройдя в туалет, чтобы вымыть руки, Шото ощутила вибрацию в кармане: видимо пришло сообщение.       Уже предполагая, что так шустро отписаться в ответ мог только Мидория, Шото застыла на месте.       Ноги едва не примёрзли к полу, когда на не разблокированном экране она прочитала короткое и лаконичное:

"Сними пальто и сделай вид, что собираешься отчистить пятно. После. Левая лопатка. Огонь."

      Шото на миг остолбенела, а затем, чуть повернувшись спиной, будто придирчиво оглядела рукав лёгкого пальто, которое решила сегодня надеть.       Аккуратно стянув пальто, Шото уложила его на мраморный уступ возле раковины.       Четверть секунды — её пламя вспыхнуло алым безжалостным маревом на её лопатке. Раздался короткий шипящий звук обгоревшей ткани свитера.       Шото обернулась.       На полу тлели остатки пепла и несколько красных тонких клочков.       Протянув руку, она с изумлением подобрала странные ошмётки: те слабо зашевелились в её руке.       Поняв, что это, Шото безжалостно активировала огонь повторно — на сей раз на клочках на её ладони.       Покончив с пеплом, который она вытерла с пола бумажным полотенцем, Шото смочила обугленные края свитера ледяной водой, с неохотой натянула его обратно и обратно набросила на плечи пальто.       Выйдя из туалета, она быстро оглядела зал кафе: на экране над кассами номер её заказа всё ещё находился в графе "ожидающие". Никто из скоромного количества посетителей в этот мирный послеполуденный час не тянул на злодея А-класса.       Шото повторно пристально всмотрелась в людей вокруг и, наконец, кое-кто привлёк её внимание: из-за столика в углу, находившегося прямо рядом с выходом встал высокий парень в тёмных джинсах и толстовке с капюшоном.       На лице его была маска и солнцезащитные очки.       Он, помедлив, направился прямиком к выходу из кафе.       Шото неторопливо, стараясь не привлекать внимания, последовала неслышной тенью за ним.       Она шла за парнем, держась на расстоянии до одного малозаметного поворота к аварийному выходу и лестнице. Там её схватили за плечо, утаскивая в приятный полумрак.       Влажные губы впечатались мокрым поцелуем в её искусанные губы, пока долговязое тело вжимало её в стену, а костистые пальцы стискивали дрожащие плечи.       — Сколько у нас времени? — прохрипел Даби, отрываясь от неё и стягивая с переносицы тёмные очки.       — Пара минут. — в нос пахнуло золой, и Шото закашлялась, но дошипела ответ: — Я позвала на обед Мидорию и Бакуго.       Он выпрямился оглядывая её полубезумным, полугорящим взглядом.       — Мне не нравится этот тупой петушара. — веско и безапелляционно заявил Даби.       Шото лишь приподняла бровь, уже основательно привыкнув к несвязным перескакиваниям её брата от одного к другому.       В ледяных аквамариновых глазах Даби мерцала на самом донце её погибель — неизбежная и скорая, — однако там же и скрывалась и возможность её спасения.       Как единственное условие, превращающее неразрешимую задачу во вполне решаемую.       Тойя пробиваясь сквозь Даби — нет, они оба на самом деле — давали ей право выбора.       Компромиссы её семье были несвойственны также, как и терпение. Нет, в семье Тодороки были ультиматумы. Причём в самом худшем проявлении подросткового максимализма: если покорно сносить безумие мужа — то до психушки, если мучить ребёнка — то до положительного результата сквозь любые преграды, если мстить своему истязателю — то до становления злодеем и убийцей; чтобы даже сторонние люди ощутили себя мишенями гнева, обиды и злобы; если любить собственного брата — то до вплоть разделения с ним постели и огнепышущего — почти параноидально-одержимого — желания коснуться его изуродованной шрамами ожогов и кусками вплавившихся скоб плоти.       — Зачем Ястребу-сану следить за мной с помощью перьев? — дабы отвлечься от тяжёлых гудящих в голове мыслей спросила Шото.       Даби недобро усмехнулся, покачав головой и оскалился в наслаждении.       — Ты же его любимая дочурка, — едва ли не с ядом выплюнул её старший брат-злодей. — Как же не подлизать чужую жопу и не выслужиться перед начальством?       Шото отстранённо отреагировала на очередную колкость старшего брата.       Тойя грезил последние — если не все — годы своей жизни изничтожить их Отца и готов был сложить на чашу весов её жизнь, свою жизнь, жизни скольких угодно людей, но Шото всё равно не могла его возненавидеть, — лишь воззвать к рациональной части, что ей, как герою, необходимо защищать людей. Этому очень сильно мешал обнаружившийся в последнее время страх за Даби, то слабее, то сильнее разгорающийся в ней, и состязаться с этим страхом по глубине могла только укоренившаяся в её сердце печаль, которую она испытывала к Тойе, стоило ей заглянуть на дно лазурных пламенеющих жаркими углями ада глаз.       — Ладно, мы и так чересчур задержались, — Даби сноровисто огляделся, не замечая погрустневшего выражения лица явно погрузившейся в свои раздумья девушки-подростка. — Иди к своим друзьям, пока они ничего не заподозрили. Я навещу тебя позже, Шо-чан.       Шото кивнула, едва ли слушая чужую речь и размышляя о своём.

***

      Уже вечером учтиво отказавшись от ужина под предлогом того, что она с одноклассниками поздно пообедала, Шото отправилась в свою комнату, дабы принять поскорее душ и лечь спать.       Любимая рубашка душила сегодня её воротником, капли пота скатывались по спине и ткань неприятно липла к коже.       Шото мутило, и всё чего она желала — поскорее оказаться под ледяным дождём в ванной.       Она сбросила с себя одежду и залезла в душевую, однако с потёкшей из лейки её ждали и неприятные вещи. Вполне ожидаемые, впрочем.       Дно ванны под её ногами окрасилось алым, которое стремительно текущая вода уносила к зеву слива…       За шумом воды и своими тяжёлыми туманными мыслями, Шото лишь в последний момент ощутила кожей лопаток остро вспыхнувший жар.       Жар предчувствия был едва выносим — настолько раскалённым был огонь, который она почувствовала в опасной близости от себя. А через мгновения раздался шлёпающий двойной звук: некто, кто уже заранее был ею определён, перелез через бортик ванны, оказываясь за её спиной.       Жар на лопатках стал почти терпимым: она последним мысленным сосредоточением "погасила" поиск огня.       — У меня месячные, — коротко проинформировала Шото, не оборачиваясь.       Даби за её спиной промычал нечто вопросительное.       — Кровь идёт, — озвучила и так очевидное умозаключение Шото, устало прикрывая глаза.       — И что? — Шото не нашла в себе сил даже нахмуриться, надеясь, что Даби скажет хоть ещё что-то, и так оно и случилось: — Обезбол или от спазма какую-нибудь поебень приняла?       "Поебень от спазма" Шото приняла, и, решив, что для ответа брату ей достаточно будет просто кивнуть, прикрыла глаза, надеясь, что владелец прижимающегося к ней сзади раскалённо-горячего тела додумается отлипнуть от неё наконец. Однако Тойя и не думал оставлять её в покое.       Соблазняющий, ведущий по каким-то слишком узким и изворотливым тропинкам в ад, он целовал нежно, доводя до исступления своими лёгкими мягкими прикосновениями. Жаркие губы, дыхнувшие палёным удушающим дымом, прижались к её шее: острые зубы сомкнулись столь сильно, что в кружащейся голове Шото на миг промелькнула мысль, что ещё чуть-чуть — и Тойя оторвёт от неё кусочек. Может он мечтал сожрать её не одним способом?..       — Подними-ка ножку, — хрипло прошептали ей на ухо.       Шото покорно позволила согнуть и приподнять одну свою ногу на бортик ванны, тем самым раскрывая себя для него. Она смотрела вниз, на то, как кровь смывалась напором воды, бегущей с их тел в отверстие слива, ощущала, как влажный крепкий член Тойи коснулся её промежности, прежде чем плавно скользнуть в её разгорячённое нутро, и надеялась, что ей станет мерзко.       Не стало.       Стало хуже, но чувство тошноты её не настигало: голова из-за жары кружилась, тяжёлые веки норовили закрыться. Тойя начал двигаться, сильно толкаясь бёдрами: недосожжёные пальцы опустились на её живот, сцепляясь в замок и прижимая её к сильному мокрому и горячему телу.       Шото было жарко, её не держали ноги, и в итоге она просто откинула голову назад на плечо склонившегося к ней брата, почти повисая на нём.       Ощущение наполненности, скользящей внутри крупной плоти, чужих тихих стонов и тяжёлого дыхания над ухом, взрывали сознание похлеще тысячи фейерверков: кажется, из-за сильно-пульсирующей крови у неё гремело в ушах.       Тойя последний раз простонал ей в висок, обжигая кожу горячим дыханием, и кончил. Когда он вышел, из неё начал литься тоненький ручеёк крови, прочерчивающий дорожку на внутренней стороне левого бедра, но Шото не почувствовала ни щекотки, ни отвращения.       В голове по-прежнему было пусто, в низу живота пульсировало, ей было жарко и душно. Шото смутно всё ещё надеялась, что ей станет мерзко.       Она смотрела, как пятна багровой крови, смешанные с белёсыми разводами его спермы, розовели по бурным потоком воды и утекали прочь. Капли смазки едва отличимыми благодаря той же сукровице нитями цеплялись за дно ванны, имея более липкую структуру, но в конце концов также сдавались, исчезая в водостоке.       Она смотрела и не ощущала ни капли отвращения, обиды или стыда.       Это было, это произошло, Тойя кончил, а она позволила ему проникнуть внутрь и получить удовольствие.       — Ладно, давай домывать тебя и укладывать баиньки, — бодро заключил вновь обретший способность говорить Даби, за её спиной привалившийся плечом к кафельноплиточной стене. Он потянулся, причмокнув от удовольствия, очевидно имея поразительно хорошее для него настроение.       Что ж... Шото рада за него.

***

      Как они вышли из душевой Шото не помнила: вроде как Тойя заметил, что ей дурно, и просто вынес её на руках, тихо покряхтывая, будто и в правду был дедом.       Он обтёр её тело, вынудил её одеться в пижаму, вроде как даже сидел рядом, поигрываясь с двухцветными волосами, пропуская мокрые пряди между пальцев.       — Почему? — в полудрёме Шото не была уверена, что действительно задала вопрос вслух, однако застывшая на мгновения на её голове рука, задумчиво поглаживающего по макушке старшего брата ей точно не померещились.       — Дело в том, что в жизни есть два пика человеческих чувств — любовь и ненависть. — негромко проговорил он. — И когда ты любишь одного человека, а ненавидишь другого, ты разделяешь этот эмоциональный абсолют. Однако, на стыке двух самых сильных чувств — любви и ненависти — направленных на одного человека, рождается эта связь. Одержимость, замкнутая на одном человеке.       И в это мгновение — в миг, пока её лихорадило, — Шото осознанно поняла, что это становилось по-настоящему опасным.       Она училась понимать безумие Тойи и даже предсказывать направление, в котором будет развиваться его ненормальная криво-выкрученная логика.