Белый плен

Снова завывает ветер. Как изголодавшийся дикий зверь, не находит себе места среди бесконечных сугробов. Снег продолжает идти. Огромными белыми хлопьями он ложится на непокрытую им землю, пряча ее черноту за мнимой невинностью. На кривых и уродливых ветвях деревьев сидят черные вороны и топчут снег, небольшими сугробами приютившийся на промерзшей коре. Начавшаяся будто из ниоткуда тропа постепенно пропадает: снег заметает все следы. О том его просит ветер. И у него не было причин и желания отказываться от того, чтобы стать соучастником преступления. Белоснежный конь с длинной серебристой гривой, в которую вплетены маленькие колокольчики, недовольно фырчит и бьет задним копытом по снегу. Мордой разгребает небольшой сугроб, которым бережно укрыто человеческое тело, уснувшее вечным сном. Конь хочет разбудить своего хозяина, но тот, кажется, и не думает открывать своих глаз. Тогда животное злится, громко ржет и, оглядываясь по сторонам, кидается прочь. Усилившийся ветер, бьющий прямо в грудь, пытается остановить коня, не дать ему выбраться из своего плена. Но тот скачет галопом, пытаясь в бесконечных снегах отыскать помощь и надежду на спасение, которая, однако, тоже не прочь закрыть глаза навек. Белоснежный саван перед взором никак не хочет отпустить тоску по ушедшему теплу. Лошадь быстро выдыхается; едва перебирает стройными, но крепкими ногами, проваливаясь в снег. Валится без сил как раз в тот момент, когда саван прожигают два темных пятна, движущихся прямо на нее. Перед взором животного все размывается, плывет, а затем чернеет. — Гляди-ка! — выкрикивает одно темное пятно, которое с каждым шагом приобретает очертания воина. Волосы, собранные в высокий длинный хвост, расшитая серебряными нитями повязка на голове, меха на плечах, да ножны с драгоценными камнями, выдают в нем не обычного бойца, а приближенного его императорскому величеству. — Тэиль, — вырывается вперед, а после оглядывается назад, различая в белоснежных сумерках своего товарища в таких же мехах и с лежащей на рукояти меча ладони. Второй мужчина равняется с первым и тянет за поводья, тем самым безмолвно веля своему коню остановиться. Он тревожно заглядывает в лицо товарища, который переводит на него свой взволнованный взгляд. — Разве это не конь Огона? — после щурится от ослепительной белизны и оглядывается по сторонам, поправляя меха на плечах. — Ты куда? — удивляется мужчина, видя, как спешивается его товарищ, утопая ногами, облаченными в теплые сапоги, в снегах. — Нужно кое-что проверить, Ван, — Тэиль обнажает меч и широкими шагами пересекает расстояние, разделяющее его с павшим животным. Он склоняется над ним и проводит ладонью сначала по бокам, затем берет в руки поводья, крутит их между пальцами; проверяет седло. После резко встает на ноги и идет обратно к своему коню. — Что... — не успевает мужчина что-либо спросить, как Тэиль вскидывает перед ним свою ладонь с темными пятнами на пальцах. — Огон где-то рядом, — докладывает тот свои соображения. — Седло и поводья все еще хранят тепло его тела. А кровь... Его величеству нужно будет доставить тело, Ван. Мужчина согласно кивает и посылает свою лошадь туда, куда вел едва видимый след от копыт. Тэиль снова взбирается в свое седло и посылает лошадь вслед за своим товарищем. Вьюга и не думает заканчиваться. Будто подпитываемая силой двух мужчин, расстающихся со своей энергией с каждой пройденной сотней ли, она только набирает обороты. Как умелая обольстительница заманивает охмелевших храбрецов в свое ложе, так и метель направляет двух воинов по неверному следу, из которого после никогда не отыскать дороги домой. Ван видит небольшой сугроб посреди ровной поверхности. Он сужает глаза, желая рассмотреть его получше. Тэиль недовольно цокает, пытаясь успокоить начавшую неожиданно фырчать лошадь. Та, словно бы и не слышит своего хозяина, встает на дыбы и громко ржет. Оглушающий звук тает в бесконечных снегах, которые проглатывают его отголоски, прячут за пазуху эхо, упиваются страхом. Ван оборачивается через плечо, смотря на то, как товарищ пытается справиться с лошадью, и, решив не терять больше ни мгновения, спрыгивает на землю. Его лошадь, предчувствующая опасность, пятится назад. Но Вана это не останавливает. Он уверенно идет к сугробу. До его слуха доносится ругань Тэиля, упавшего с лошади, но мужчина не обращает на это совершенно никакого внимания. Как завороженный, опускается он на колени, тянется руками, облаченными в черную кожу перчаток, и разгребает снег, уже заведомо зная, что погребено под ним. Увиденное сшибает его с ног, заставляя всем телом податься назад; Ван теряет равновесие, проваливаясь в сугробе. — В чем дело? — звучит голос Тэиля. Но Ван его не слышит из-за пронзительного рева, раздавшегося из-за спины. Последнее, что видит Ван, это два ярких голубых огня кровожадных глаз, появившихся из белоснежной мглы.

*

В покоях Императора горит сотня свеч. Но даже этого недостаточно для того, чтобы прогнать тот мрак, что лезет через окна. И рисовая бумага, коей занавешены стекла, не может помешать тьме проникнуть во Дворец, что уже третью ночь дрожит перед наступающими морозами. Правитель ходит из стороны в сторону. На его крепких широких плечах помимо красного шелка с вышитым на спине золотыми нитями драконом надеты темные меха, делая его фигуру еще величественней. Длинные волосы распущены, лишь пара прядей с обеих сторон собрана наверху и закреплена заколкой с вонзенной в нее резной шпилькой. Шелковые простыни смяты. Только что ушедшая наложница не смогла до́лжно согреть ни тело Императора, ни его душу. Выбеленная кожа, истощенное недоеданием хрупкое тело и неестественно прямые волосы, что заструились по тонкому стану, стоило только девушке скинуть с себя серебряную накидку, расшитую пионами, цвета нежного рассвета, не вызвали никаких чувств, кроме равнодушия. Опустошенные кубки и нетронутые свежие фрукты со сладостями лежат на невысоком столике, греясь в компании десятка свеч. Правитель голоден не был. Душа его места себе не находит, измучанная переживаниями из-за предстоящей зимы, которая, по словам шаманов, будет такой, какой Коре не видело сотню лет. Казна полна, но вот амбары наполовину опустошены из-за неурожая, что чумой облетел все государство за минувшие лето и холодную осень. На севере уже лежат снега. Зима готова спуститься с гор в любой момент. Потому Император на каждом совещании с чиновниками не восседает на троне, что находится на возвышении, окруженного с трех сторон рядом ступеней, а расхаживает по зале, заглядывая в окна, где вид на улицы открывает подвязанная тонкими шнурками рисовая бумага. Мужчина и не думает отправляться на покой, ибо кошмары — верные спутники его сновидений теперь. Как только на его государство обрушилась кара Небес, молодой правитель не находит утешения в привычных для него ранее вещах. Ни богатые пиры, ни танцовщицы с барабанами, ни рисование отныне не приносят в его душу покой. Несколько раз в покои Императора наведывается его личный слуга — Сумин. Одетый в бледно-зеленое пхо, подвязанное на поясе тонким шнурком, юноша не поднимает своей головы. Обе его ладони были скрыты в широких рукавах одеяния. Волосы заплетены в длинную косу. Сумин спрашивает, в порядке ли его правитель, хорошо ли себя чувствует. И каждый раз, игнорируя вопросы слуги, мужчина интересуется, не было ли никаких вестей с севера. Сумин, поджимая губы, говорит, что отсутствие каких-либо вестей, в том числе и плохих, — сама по себе весть хорошая, а после с низким поклоном выскользает за дверь. Тишину единения молодого правителя спустя долгих пару часов нарушают и три негромких стука в двери, после которых в покои входит высокий статный мужчина. Император резко оборачивается и с интересом во взгляде, прячущимся под густыми, сведенными вместе бровями, смотрит на воина, что не смеет поднять своей головы, пока с ним не заговорит его правитель. — Предводитель Мо уже вернулся? Что он говорит? — вопросы заточенными стрелами обрушиваются на бедную голову юного воина. В силу своей неопытности тот еще не научился отражать их так ловко, как его товарищи. — Нет, от предводителя Мо пока нет никаких вестей, — Субин смотрит на мужчину перед собой и распрямляет широкие плечи. — А с севера прибыл гонец. Он просит помощи для нескольких деревень, что находятся высоко в горах. — Снова? — Император удивленно вскидывает брови вверх. — Видимо, им не дано понять, что у столицы нет средств, чтобы помогать людям, отказавшимся добровольно примкнуть к Коре. Министры готовы были развязать войну, если бы не тяжелое положение, охватившее нашу страну от юга до самого севера. Мужчина заводит ладони за спину и смыкает пальцы в замо́к. Подходит к окну, чувствуя, как из щелей в его покои, подобный ухлому вору, пытается проникнуть своенравный ветер, еще сильнее хмурится и, делая шаг назад, снова поворачивается к юному сотнику. Не успевает он разлепить уста, как за дверями, ведущими в его покои, начинается какая-то возня. Воин тут же кладет правую ладонь на рукоять своего меча и, поворачиваясь спиной, прикрывает собой Императора. Судя по торопливым шагам и отсутствию воплей и криков, правитель понимает, что никакой угрозы его жизни нет. Он обходит сотника, распахивает двери и спешно покидает свои покои. Слуги, увидевшие Его Величество, тут же замирают и склоняют свои головы. Шепот, бежавший вместе с ними, тоже замирает, не рискуя даже бесшумной змеей проползти по половицам между ног. Видя растерянность в лицах молодых служанок и евнухов, облаченных в бледно-зеленые пхо, срывается с места и бежит навстречу морозному воздуху, что принесли в его дворец вместе с вестями, вызвавшими переполох в стенах, что однажды дали клятву оберегать каждого правителя династии Чон. Император замирает возле парадных дверей, ведущих на главную площадь дворцового комплекса, и удивленно распахивает глаза. С десяток его лучших воинов вступили в неравную схватку со стихией, что врывается во дворец, протяжно воя и скуля. Двери распахнуты, и в помещении кружит ветер, заворачивая в вихри хлопья белоснежного снега. Император широко раскрытыми глазами смотрит на все это и медленно пятится назад, едва ли не спотыкаясь. Но тут же берет себя в руки, шагает вперед и кричит своим воинам, чтобы подперли двери снаружи. Двое мужчин в доспехах спешно кивают и одновременно выбегают на улицу. Правитель обхватывает себя руками и сужает глаза, вглядываясь в, казалось бы, кромешную тьму. Заметив какое-то движение, делает еще несколько шагов к дверям и замирает у порога. — Стойте! — кричит он во весь голос. — Там кто-то есть, — и чувствует, как от собственных слов вдоль позвоночника пробегает стая мурашек. Служанки, жмущиеся друг к другу вдоль стен, начинают шептаться, прикрывая рты небольшими ладошками. Выхватив у одного из евнухов зажженный факел, правитель вылетает на улицу, не обращая никакого внимания на оклики стражи. Различив в ночи, заметенной снегом, лошадь, мчится к ней. Ноги проваливаются в сугробах, по щекам хлещет ветер, а мужчина и не думает останавливаться. Лошадь едва ли не валится без сил прямо у его ног. Император, отведя руку с факелом в сторону, чтобы ненароком не задеть животное, гладит ее по широкой шее. Заметив снаряжение Вана, пытается вглядеться в темноту и увидеть своего приближенного воина, едва волокущего свои ноги по глубокому снегу. Но вдали расстеленная на многие ли виднеется лишь белоснежная тьма. Мужчина не сразу замечает человека, сидящего на спине лошади и отчаянно цепляющегося пальцами за ее длинную гриву. Лишь, когда тот валится на землю, сердце правителя, едва не разорвавшись на кусочки, замирает. Стража, не отходившая от своего правителя ни на ничтожную долю секунды, в то же мгновение обнажает свои мечи и настороженно оглядывается по сторонам. А Император пытается различить в ночи остатки сумерек, намереваясь прогнать мглу прочь. Он опускается на колени рядом с упавшим на землю человеком и замирает. Совсем еще юный мужчина был обнажен. Его длинные черные волосы, разметавшиеся по белоснежному снегу, навек отпечатались на холсте оборота век правителя, и холст этот правитель вряд ли когда-нибудь забудет. Ни черт лица, ни наличие каких-либо серьезных ранений рассмотреть из-за усилившийся метели невозможно. Правитель нащупывает пульс на шее незнакомца и, убедившись, что тот жив, решительно скидывает со своих плеч меха и заворачивает в них хрупкое тело. Берет юношу на руки и поднимается на ноги. Уходит в сторону дворца и бросает страже вслед, чтобы заколотили парадные двери балками и шли отдыхать в амбары: там сейчас теплее всего. Как только Император переступает стены дворца, за ним с грохотом захлопываются двери, а вся прислуга несдержанно охает. — Горячую ванну. Срочно! И лекаря. Позовите туда лекаря! — едва ли не рычит правитель, осторожно неся юношу в сторону умывальниц для наложниц. Мужчину со всех сторон оббегают молодые девушки в бледных ханбоках и евнухи, прячущие свои ладони в широких рукавах своих одеяний. Длинный проход, по которому направляется Император, кажется бесконечно долгим. Юноша в его руках будто и не дышит вовсе, а его тело даже сквозь меха, в которые его закутал мужчина, кажется невероятно холодным. Открывая дверь в умывальню ударом ноги, правитель подходит к небольшому возвышению, на котором находится деревянная купальня, уже наполовину заполненная евнухами кипятком из глиняных чанов, и осторожно кладет юношу на широкую ступень. Его тут же обступают служанки, но Император бросает на них грозные взгляды, одним лишь своим видом говоря, что со всем он справится сам. Девушки, поджав губы, отходят. Грудь юноши, показавшаяся из-за раскинутых в разные стороны полов меховой накидки, совсем слабо вздымается. Нос с едва заметной горбинкой морщится, когда он поворачивает голову и через приоткрытые уста выпускает горячий, практически не слышимый выдох. Император чувствует, как замирает его сердце, стоит только уловить из-под полуопущенных ресниц взгляд светло-карих глаз. Он резко поднимается на ноги и разворачивается лицом к своим слугам. Красный шелк его одеяний строптивой волной проходится по щиколоткам ног и штилем замирает в ту же секунду. — Оставьте нас! — твердым голосом произносит правитель. — Но, Ваше Величество, — один из евнухов делает шаг вперед. — Это может быть опасным. — Как это хрупкое дитя может быть опасным для меня? — Император хмурится, спускаясь с возвышения и закрывая собой юношу, тело которого начало мелко подрагивать. — Вы не знаете, кто он и откуда, — продолжает стоять на своем евнух, пропуская мимо ушей гнев Императора, обращенный на него. — Он может быть шпионом или... — Думаешь, я не узнаю сынов собственного народа? — правитель все продолжает наступать на глупого мальчишку. — Став Императором, я поклялся заботиться о своем народе, о каждом из жителей своей страны. — Я ни в коем случае не умоляю ваших заслуг, Ваше Величество, — евнух едва ли не сгибается пополам, отчего длинная коса его падает на хрупкое плечо. — Доброта вашего сердца не имеет границ, но не разумным ли было поручить эту работу, — он кивает на черноволосого юношу, лежащего возле купальни, — кому-то из слуг? Девушки в светлых ханбоках сжались под взглядом своего правителя, который тот направил на них после слов евнуха. Император не понимает, откуда в нем взялась эта злоба, почему по венам начал растекаться жидкой патокой гнев, но остановить это он был уже не в силах. — Вон! Все вон! — кричит мужчина, указывая на двери. — И, чтобы то, что произошло сегодня ночью, осталось лишь в ваших воспоминаниях. Нет! И там, чтобы этому места не было! — Император смотрит, как слуги один за другим покидают умывальню. Когда за последним евнухом закрывается дверь, правитель вновь обращает все свое внимание к молодому человеку. Тот, начав дрожать всем телом, кутается в меха, которые лежат под его спиной. Прикрывая наготу, прячут тепло и достоинство, которые приютил на собственной груди. Император растерянно смотрит на трясущееся тело и совершенно не представляет, что ему нужно делать. Он боится даже прикоснуться к этому прекрасному созданию, боится даже дышать. Вдруг, разобьет. Вдруг, покалечит или ранит. Но тут, на его удачу, в умывальню входит лекарь. Седовласый пожилой мужчина с пучком негустых волос, спрятанных за полупрозрачной шляпой, низко кланяется Императору и едва поворачивает голову в сторону больного, осторожно косясь на бледное и, казалось бы, бездыханное тело. Лекарь после того, как Император велит ему начать осмотр немедленно, еще раз кланяется ему, а после подходит к купальне. Он боится даже коснуться мальчишки, в его глазах плещется непонятный страх. А рука, которая под строгим взором его повелителя, все же тянется к тонкой шее. Кажется, что даже морщин на ней становится больше. А Император внимательно следит за каждым действием лекаря, стоя чуть в стороне и скрепив ладони в замок за спиной. Он хмурится. Ждет. Сердится. Волнуется. Грудь молодого правителя едва ли не раздирает от охвативших его чувств. Неужели, Небеса послали морозы не только на земли Станы Утренней Свежести, но и смутили внезапной метелью сердце того, кому всегда были чужды подобные эмоции? Императору изо всех сил приходится контролировать собственное тело, которое то бросает в жар, то начинает лихорадить, остатки его самообладания уходят на то, чтобы держать беспристрастным лицо. Но ноги перестают его слушать в тот момент, когда седовласый мужчина разворачивается к нему лицом и отвешивает очередной поклон. Правитель едва ли не бросается к очаровательному черноволосому созданию. — У него всего лишь холодовая травма, — сказал лекарь после того, как осмотрел мальчишку. Император замирает, не дойдя нескольких шагов дол деревянной купальни. — Было разумным решением — принести его сюда. Сосуды расширяются под воздействием высоких температур, и кровь начинает лучше циркулировать. — Почему он не приходит в себя? — Император нахмурен. Строг. И… растерян? — Для того чтобы тело достаточно согрелось, нужно аккуратно растереть его мочалкой, а после утеплить только грудную клетку, в противном случае могут возникнуть осложнения. Голова и шея должны быть приподняты. — Он неизвестно сколько пробыл на улице в метель совсем без одеяний, и непогода наградила его лишь холодовой травмой… — негромко под нос проговорил себе правитель, не переставая изучать мягкие черты юноши. — К вам позвать кого-нибудь? — Нет, я со всем справлюсь сам. — Но, Ваше Величество… — Ступайте. Когда лекарь выходит, осторожно прикрывая за собой дверь, Император осторожно подсаживается к молодому человеку. Ведомый непонятным порывом, он тянется ладонью к гладкой коже щеки. Та, на удивление, оказывается теплой и невероятно мягкой, как лучшие шелка, что он привозит своим наложницам из Поднебесной. Пальцы мужчины медленно ведут вдоль плавной линии скул, едва мажут по пухлым, чуть бледноватым губам. Спускаются к шее, оттуда — на грудь. Отодвигают в стороны полы меховой накидки, обнажая белесую крепкую грудь. Император только сейчас замечает, насколько хорошо юноша сложен, насколько широки его плечи, насколько красив размах ключиц. Насколько тонок и изящен его стан. Он раскрывает юношу лишь по пояс, все остальное решает укрыть от своих глаз. Юноша хмурится и вновь начинает мелко дрожать. Мужчина чувствует, как чужие пальцы смыкаются на широких рукавах его одеяния, стоит ему только приложить немного усилий, чтобы подняться на ноги. Этот жест невольно заставляет уголки губ дрогнуть в подобие улыбки. — Ш-ш-ш, — Император нежно касается чужого запястья, разжимает чужие пальцы и едва удерживает себя от того, чтобы не оставить на них отпечаток собственных губ. — Я никуда не ухожу, — шепотом, осевшим вместе с густым паром, прямо на губы мальчишки, заставляет его, кажется, поверить себе. Подведи Императора Чон к зеркалу и спроси, кого он в нем видит, получишь однозначный ответ: «Себя. Это отражение принадлежит мне». Но, отдели его душу от тела, оставив в том всю, не пойми откуда, взявшуюся нежность, поставь рядом и заставь взглянуть на себя со стороны, услышишь лишь: «Этот человек мне незнаком». Император берет в свои руки мочалку, закатывает рукава и поднимается по ступеням к умывальне. Опускает обе руки по локоть в воду, видит, как журчание воды, стекающей по его предплечьям, еще сильнее усиливает дрожь полуобнаженного тела перед ним, а потому решает больше не медлить. Садится у головы мальчишки, слегка склоняется над ним и проводит мочалкой по линии между ребер. Выжимает воду, и та, испаряясь прямо на юном теле, взмывает ввысь серебряными волнами. Тоненькие ручейки текут параллельно ребрам, маленькими неглубокими озерцами скапливаются на впалом животе. Согревают. Распаривают. Оживляют. Юноша с каждым прикосновением мочалки к своей коже дрожит все меньше. Его губы размыкаются, и через них начинают вырываться хриплые выдохи и вдохи. Император касается чужого тела с трепетной осторожностью, будто мастер, держащий в руках фарфоровую чашу, рассказывает своим ученикам о ее хрупкости, которая придает изделию ту самую ценность. Только рассказ молодого правителя обращен к нему самому. Он льет безмолвную песнь в собственные уши, и в песне той строгий наказ: беречь это хрупкое существо всеми силами. Мужчина был настолько увлечен своим занятием, что не сразу замечает, как начинают трепетать черные ресницы, отбрасывая на раскрасневшиеся щеки робкие, словно сильно разбавленные водой чернила, тени. Но стоит юноше напрячь свои плечи и немного приподнять свою голову, как Император тут же теряется. Он немного отстраняется; его рука с зажатой в ней мочалкой замирает в воздухе. Мужчина, как завороженный, смотрит на то, как напрягаются мышцы на предплечьях юноши, силящегося приподняться на локтях. — Как… как ты себя чувствуешь? — Император не узнает свой голос, хриплый, охваченный дрожью и непонятным волнением. — Хорошо, мой повелитель, — подобное обращение было недостойным, но этому созданию мужчина готов был простить даже измену. Его гость, поймав взгляд темных глаз напротив, опускает обратно голову и судорожно облизывает губы, языком стирая проскользнувшую на полные губы улыбку. Он закрывает глаза, запрокидывает назад голову и выгибается всем телом, выпуская болезненный стон. Молодой правитель обеспокоенно подается вперед, но его гость вновь смотрит на него и одним свои столько взглядом заставляет замереть. Император Чон слушается, не в силах противиться чужой воле. Мальчишка вновь пытается подняться и случайно задевает рукой кувшин с кокосовым молоком, с которым наложницы принимают ванную для увлажнения кожи, и тот разлетается на осколки, оставляя после себя белую лужицу. В воздухе пахнет миндальным маслом и жаренными виноградными косточками, которые девушки размельчают и втирают в свою кожу, чтобы та была мягкой и нежной. Император смотрит на мальчишку перед собой и понимает, что тому не нужны ни молочные ванные, ни масла — он и так совершенен. Он отодвигается в сторону, когда его гостю требуется пространство, чтобы сесть. Мальчишка кутается в меха и едва хмурится. Императору невыносимо сильно хочется его коснуться, но он понимает — нельзя. Ему об этом сообщили безмолвно. Ведь отныне и навеки… — Как твое имя? — Тэхен, мой повелитель. … слово Тэхена для него — закон. — Откуда ты родом, Тэхен? — но мальчишка, кажется, не понимает его. — Где твой дом? — У меня нет дома. Я… — Тэхен осекается и тут же теряет создание. Он уже не слышит отчаянный голос своего повелителя, зовущего на помощь.

*

Двери в чужие покои плавно открываются перед Императором Чон Чонгуком. Замерев в проходе с гордо выпрямленной спиной и сложенными за поясницей ладонями, он коротко кивает стражникам, и те, поклонившись, немедля удаляются. Чонгук закрывает за собой двери сам. Запах благовоний с ароматом эвкалипта мягко окутывает молодого повелителя с ног до головы. Он мягкой поступью идет до ковра и оглядывается, ища взглядом Тэхена. А тот сидит за кроватью, низко склонив голову, словно рассматривает что-то лежащее на полу. Если бы не волосы, собранные в высокий хвост, Чонгук так и не смог бы разглядеть его из-за развевающегося красного балдахина. Только сейчас Император замечает, что одно из окон открыто, впуская в покои свежий воздух. Погода за несколько дней успокоилась, а белого покрывала, которым был укрыт Кэсон, как и не бывало, лишь небольшие островки талого снега, прячущегося по углам, напоминали о метели, которая разыгралась совсем недавно. Тэхен только сегодня пришел в себя. Когда он потерял сознание в купальне, Император поднял на ноги всех слуг, вновь вызвал лекаря. И лишь, когда тот сказал, что обморок у мальчишки вызван истощением, велел приготовить ему покои и сам отнес его в левое крыло дворцового комплекса, где располагались комнаты его наложниц, наказав слугам следить за ним и день, и ночь. — Доброе утро, мой повелитель, — голос Тэхена заставляет мужчину вздрогнуть. Мальчишка лишь слегка поворачивает свою голову, приветствуя Императора, и вновь устремляет все внимание тому, чем был занят до прихода мужчины. — Доброе, — голос повелителя сух, хрипотца, осевшая на языке, заставляет его прокашляться в кулак и быстро облизать губы, смачивая их слюной. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, чем когда-либо, — Чонгук слышит в чужом голосе улыбку и понимает, что не может унять биение собственного сердца, которое стучалось о его ребра, прося открыть дверь и коснуться долгожданного тепла, что исходило от этого мальчишки. Император делает шаг вперед и замирает, когда видит, что полупрозрачная темно-синяя рубашка, накинутая на плечи Тэхена, была распахнута на его груди. Чонгук снова откашливается в кулак и демонстративно отводит взгляд, замечая, что мальчишка смотрит на него. А тот усмехается. Дерзко и несколько игриво. Не распрямляя скрещенных ног, он поднимается с пола, откидывает черные волосы за спину и длинными пальцами тянется к золотым тесемкам на рубашке. После затягивает пояс, распрямляет складки на паджи и накидывает сверху в тон рубашки ханбок, на котором золотыми нитями были выведены два журавля, летящих прямо к закатному солнцу. Закончив с одеянием, забирается на кровать и вновь скрещивает ноги, взглядом приглашая Императора присоединиться к нему. Если бы в этой комнате находился его личный слуга Сумин, то немедля бы отчитал наглого мальчишку за бестактность и неуважение к первому человеку в государстве. Сам же Чонгук принимает предложение Тэхена за величайший дар, когда опускается на кровать следом и понимает, что обретает возможность вновь рассмотреть лицо мальчишки так близко. А тот улыбается, но на этот раз не губами — глазами, которые оказываются чернее беззвездной ночи. Мочки его ушей и места чуть выше скул слегка подернуты румянцем, в остальном же кожа у Тэхена белая, без единого изъяна. И ни шрам под левой бровью, ни едва заметная щетина на подбородке не смогли бы убедить Чонгука в обратном. — Тогда… — Чонгук запинается, вспоминая недавние события. — Ты сказал, что у тебя нет дома. Его никогда и не было? Или… Тебя его лишили? — осторожно спрашивает Император, держа спину ровно, а руки уложив поверх широко расставленных колен. — Меня его лишили, — не отрывая взгляда от лица молодого правителя, отвечает Тэхен. Его глаза больше не улыбаются. У линии челюсти появляется напряжение, а плечи распрямляются, показывая тем самым, что Тэхен не считает себя ниже Императора. — Мои родители были обычными земледельцами. Они работали на благо нашей страны, помогая пополнять запасы перед наступлением зимы. Мы жили… Недалеко от моря. Но на нас напали… — произнеся это, Тэхен плотно смыкает губы и отводит взгляд к окну, за которым снова повалил снег. — Кто? — едва ли не шепотом озвучивает свой вопрос Чонгук. — Кто на вас напал? — Звери, — вторя шепоту, негромко отвечает Тэхен. — Звери разорили все наши запасы, лишая нас того, что помогло бы моей семье пережить зиму. Себе мы оставили совсем немного, но и того нас лишили. — Я выжил, потому в тот день меня не было в деревне. — Где же ты был? — На охоте, — после слов, произнесенных шепотом, Тэхен внимательно смотрит на Чонгука, словно бы ожидая реакцию на его слова. — Леса Чемульпо богаты дичью. — Мне очень жаль, что с тобой такое случилось, — казалось, Император говорит искренне и действительно сопереживает чужому горю. — К сожалению, вернуть твоих родных я не смогу. Но кров, тепло и пищу я тебе предоставлю. Ты можешь жить во дворце столько, сколько захочешь. — Не знаю, чем я заслужил такую честь мой повелитель, но, — Тэхен склоняет голову, но не взгляд. Его глаза продолжают неотрывно смотреть на мужчину, — благодарю вас, мой повелитель. И Чонгук снова очарован. Жестами, голосом, речью и даже голубым огнем, который, как ему показалось, промелькнул во взгляде напротив.