Broken like a glass

      Асгардская зала уже давно не кажется чем-то прекрасным, наоборот, теперь от неё веяло лишь мраком и леденящим душу одиночеством. Она топила своим холодом, заставляя захлебываться в горькой пучине сожалений и осознания всех своих грехов. Это место удручало, отбивая какое либо желание здесь находиться. Огни не плясали так тепло и ярко, какими были некоторое время назад, когда Лафейсона только закинули в портал. Снова. Не смотря на, казалось бы, предельно тёплый климат Асгарда, в зале было достаточно холодно.       Холод лез отовсюду, казалось, у него были лазейки везде, где только угодно, он цеплял своими когтистыми лапами бедное существо, заставляя душу его биться в агонии от раскаяния. Кажется, наказание, на удивление, действительно работало. Эта комната давила своей атмосферой, уничтожала сознание, разрывая его в клочья, давала возможность раскаяться в своих деяниях.       Силуэт погибшей девушки мелькал перед глазами, словно заевшая пластинка на старом проигрывателе, однако она уже отнюдь не била бога обмана. Лишь фраза её повисла мёртвой птицей в воздухе:

«Ты одинок. И всегда будешь один.»

      В этом была доля правды, кажется тот и вправду останется один на всю жизнь. В нем нет ни капли чего-то хорошего. Ни капли чего-то стоящего, заслуживающего внимания окружающих.       Только нарциссичное поведение, вечное стремление причинить кому-то боль, стремление править и жалкое желание отомстить за все свои страдания. В этом теле не было места положительным эмоциям, отнюдь. Именно поэтому ядом своей души он и сгубил так нежно любимых и родных людей. Возможно не осознавая этого, или может не замечая вовсе, бог снова остаётся один, остаётся проигравшим. Когда-то так торжественно и свято — бог, однако сейчас лишь с грустной усмешкой, проскользнувшей на губах, и затлевшей надеждой в глазах. Теперь и это слово теряет свой чарующе прекрасный смысл, приобретая новые, явно куда более плохие качества.       Мысли роились в голове, сбивая с толку, теряя любую нужную цель. Они сводили с ума измученную душу бедного существа. Давили камнем на груди, заставляя задыхаться в жалких попытках выбраться. Они медленно, но верно губили его, пожирая изнутри, испепеляя внутренности и оставляя за собой только лишь гнетущую пустоту. Мрак комнаты медленно спустился к самому полу, подкрадываясь, окутывая тело измученного, выдохшегося в ярых попытках что-то доказать, трикстера. Теперь бежать смысла не было, да и... некуда более.       А он и не пытался...       Он смирился со слезами на глазах... Смирился со своей смертью. Когда-то такой бойкий, все отстаивающий своё бог был сражён наповал одной лишь пулей. Одной лишь фразой. И этого было достаточно для того, чтобы тот, плача и умоляя о пощаде взвыл так горестно и ярко посреди этого мрака. Уже не стремясь куда подальше, не пытаясь убежать или скрыться. Изгубленный своей судьбой, с израненной душой, завыл он так, словно это был последний вдох перед смертью.       Один удар — родители, он сам. Казалось бы, куда больше? Однако жизнь не жалела его, ведь теперь уже не он мстил,... ему мстили. Сама судьба решила его наказать, и ко всему ужасу, он прекрасно знал за что. Это было искупление за забранные жизни невинных людей, за сломленные его предательством души, он знал, прекрасно знал. Второй удар — новая надежда, которую в момент разорвали в клочья. Только ему стоило поверить, что его жизнь начала налаживаться, сразу прилетел и второй удар. И ничего более не мешало его добить до самого конца, что сейчас и произошло.       Мгла впивалась в кожу острыми иглами, вынуждая сердце бешено затрепыхаться в груди запуганного юноши. Он остался наедине с самим собой, наедине с пожирающей его темнотой и мыслями, что медленно разгорались едким огнём внутри. Языки пламени жадно терзали воспоминания, разрушая, изничтожая. Заставляя того выгорать изнутри.       Сознание все старалось сопротивляться, однако эти жалкие, ничтожные попытки быстро блекли на фоне этих омерзительных чувств. Тело оставалось бездвижным на холодном полу асгардской залы, покрываясь глубокими трещинами. Всё его ничтожное теперь существо начало ломаться, словно стекло. Уничтожающий огонь внутри вспыхнул с новой силой, когда в голове такой знакомый и отчего-то родной голос зазвучал, эхом отдаваясь на задворках сознания:       — «Ты не рождён стать королём, Локи. Ты рождён сеять боль, страдания и смерть. Так было, есть и будет всегда. Чтобы другие смогли стать лучшими версиями себя.»       Другие... Однако, только не он. Трикстер проигрывал везде и всегда, превознося других на пьедестал, кажется это и было его предназначение. Предназначение, с которым тот уже смирился, проигрывая в очередной раз... А ведь так нелепо звучит...       Огонь перекидывается на его тело, прорываясь сквозь трещины, и тот кожей чувствует как начинает рассыпаться. Всё его существо было сломлено, обречено, и теперь лишь бездушные осколки падали, с характерным звоном ударяясь о пол, рассыпаясь на ещё большее количество кусочков. Мокрые дорожки слез уже не чувствуются на щеках, кажется тот выплакал все что у него только было, силы больше плакать не имелись. Голова бессильно склоняется вниз, лишь бы не видеть мелькающий блеклыми огнями силуэт, лицо его исказилось в тщетной попытке закричать. Ребра защемило, грудную клетку мечом пронзила боль, и тот взвыл снова, куда громче и отчаянней, пальцами обеих рук зарываясь в растрепанные локоны. И в крике этом можно было прочувствовать всю боль его измученной души,... всю горечь его израненного сознания...       Сердце замерло в неозвученной истерике, когда напротив появился другой силуэт... Мрак начинает отступать, словно боясь мужчину, что явился из красного портала. И вот, он с трепетом в груди спускается к нему, преодолевая лестницу, а трикстер наконец слышит и удар колен его о холодный пол, и обеспокоенный, но такой тёплый и нежный, словно шёлк, голос. В груди снова больно щемит, а в голове заседает мысль о том, что тот уже начинает бредить.       Не веря своим глазам, тот медленно поднял голову, с опаской пробегаясь взглядом по лицу человека... Зрение не обманывало, это действительно Мобиус. Сердце заликовало от радости, начиная трепетать в груди с новой силой, когда крепкие руки мужчины так тепло и нежно прижимают его к себе. Агент пришёл сюда с известной для обоих целью — излечить теплом своим бедное сознание, собрать по кусочкам израненную душу, бережно и аккуратно поднять стеклянного мальчишку, с таким трудом заново собраного, склееного по осколкам.       Тот тушит разрушающий огонь с корнем, юноша более не мучается, и лишь слезы с новыми силами текут по его тёплым щекам. Вариант плачет, однако теперь отнюдь не от одиночества, а от радости, что так яро трепетала в его груди. Хватается руками за плечи агента, впивается ногтями в его одежду и держит так крепко, словно Мобиус — единственное, что у него осталось в этом мире. Единственное, что могло защитить от ледянящего душу его одиночества.       И не боялся отнюдь тот более так доверчиво преподносить оголенную израненную душу, поскольку зла в агенте он не видел вовсе. Ему действительно можно было верить, он действительно помогал. Собирал острые кусочки стекла с пола, приговаривая что-то хорошее, бережно возвращал осколки на нужные места, и боль в момент отступала, повинуясь действиям Мобиуса. Его забота могла вылечить, казалось бы, все что угодно. И на Лафейсоне она прекрасно работала, оживляя стеклянного мальчишку, заставляя его хрустальное сердце вновь биться.       Агент что-то виновато шепчет про неисправность таймпада, однако трикстеру не хочется вникать в его слова вовсе. Это сейчас не важно, отнюдь. Юноша молча плачет, все цепляясь руками за одежду мужчины, самое главное, что тот был здесь. Пришёл за ним, пришёл на помощь, в которой так нуждался сломленный мальчишка.       Трикстер лишь утыкается носом в его плечо, слезы капают на одежду агента, однако тот не отстраняется, не бьёт холодным кинжалом поддых, как всегда делал это Локи. В нем нет даже мыслей на этот счёт, в нем нет стремления обмануть, предать... Лишь желание помочь, вернуть в строй разбитую душу так нежно любимого человека.       —«Ты действительно думаешь, что заслуживаешь быть один?»       Вопрос повисает в воздухе мёртвой паузой, чёрные ресницы, трепыхаясь, медленно поднимаются, смахивая слезы на щеки. Сын Лафея чуть приоткрывает рот, чтобы дать ответ на сей вопрос, однако слова путаются где-то внутри, не желая вылетать наружу. Юноша сбито дышит ртом, его плечи содрогаются, а мысли все никак не хотят собираться в одну цельную. Он снова закрывает глаза, утыкаясь носом в плечо мужчины, бледными губами лишь шепчет:       —«Я не знаю...»       Вариант действительно без понятия заслуживает ли он такого наказания. Быть может юноша просто загнался до такой степени, что это уже кажется нормой? В такой обстановке только единицы не начнут сходить с ума.       Мужчина медленно отстраняется, заставляя трикстера вернуться в реальность, открывая глаза. Он до скрипа сжимает зубы, не открывая рта, чтобы не закричать снова, когда чувствует тепло прикосновений к собственному лицу. Мобиус бережно касается ладонями его скул, кончики пальцев опуская в волны тёмных волос, поворачивает его голову к себе, вынуждая их взгляды встретиться. Агент слабо, но так тепло улыбается, и юноша в момент тонет в этих добрых голубых глазах.       — Никто не заслуживает одиночества, Локи... Слышишь? Никто... Даже такой человек как ты, — агент слабо усмехается, явно не имея ввиду этим что-то плохое. Он большим пальцем подхватывает покатившуюся по щеке парня слезу, бережно вытирает. — Как бы ты ни согрешил, как бы ни провинился,... ты ни в коем случае не заслуживаешь быть один... Ты не останешься один... Понимаешь?       Стеклянный мальчишка лишь послушно кивает головой, бегая глазами по его лицу. Мобиус кажется ангелом, сошедшим с небес, что пришёл успокоить неугомонную, израненную душу, протянуть руку помощи потерявшемуся путнику.       — Я не дам тебе остаться одному, я обещаю... Я буду рядом... Только не плачь, прошу... — Едва-ли слышно шепчет прекрасный ангел, подбадривающе улыбаясь своей очаровательной улыбкой. — Всё будет хорошо, и... — Делает паузу, подыскивая нужные слова. — Ты можешь быть кем или чем угодно... Даже кем-то хорошим.       Сердце трепещет в груди от радости пуще прежнего, и юноша наконец улыбается. Так криво и нелепо, но улыбается. Подсохшие дорожки слез уже не блестят на его щеках, юноша аккуратно поднимает руку и бережно накрывает ей ладонь агента, с той же осторожностью убирая её от своего лица. Однако не отпускает, лишь перехватывает по другому, боясь потерять.       — Это на тот случай, если кто-либо говорил тебе обратное, — уточняет мужчина, ответно сжимая холодные пальцы чужой руки. У Мобиуса ладони тёплые, но отнюдь не потные... приятно.       — Спасибо,... — шепчет благодарность трикстер, и на лице его впервые за несколько дней появляется искренняя довольная улыбка. Губы уже отнюдь не кривят из-за смешанных эмоций, отчаяние медленно отступало, убирая лезвие кинжала от его оголенного горла. Стеклянный мальчишка наконец был собран до единого осколка и теперь лишь блистал своей прекрасной улыбкой от счастья. — Что бы я без тебя делал...       — Ну вот видишь,... сразу легче стало, верно? — Мобиус осторожно смещает вторую руку с его щеки на плечо, осторожно сжимает через ткань рубашки, в подбадривающем жесте. Дождавшись ответного кивка, тот медленно поднимается с колен, другой рукой помогая тому подняться. — Давай, нам уже пора, времени у нас не так много.       Агент торопливо свободной рукой поправляет лацкан пиджака, а затем медленно направляется обратно, в сторону красного портала, откуда и явился минутами ранее. Локи все не отпускает руку его до самого конца, явно боится остаться здесь. Мобиус все тараторит что-то про то, что Лафейсон всё-таки оказался прав насчёт TVA, пока они направлялись к порталу, а тот даже его не слушает. Просто смотрит, поверхностно улавливая какие-то слова, и в душе искренне радуется его компании...       Это был действительно тот самый человек, который не только обещает помощь, но ещё и выполняет свои обещания. И только он мог так легко успокоить бога обмана, только он мог собрать заново разбитого, словно стекло, мальчишку...