Колодец

Травы тянутся к ногам, извиваются в руках, точно болотные змеи, умоляюще выглядывают из-под влажной, тёмной земли. Некоторые кричат, просят о помиловании, другие же шепчут, обещают помощь, спасти. Именно их ищет Ольга. Проводит взглядом внимательным по корням, веткам; принюхивается и с точностью ястреба вырывает нужный пучок. Пот чмокает под коленями и подмышками. Ольга смотрит вверх. Солнце, раскалённый диск, тлеет на небе, оставляя следы яркие, глубокие. Пора домой. Она выпрямляется, и боль стрелой пронзает тело. Корзинка с травами падает. Ольга хватается за налившийся живот, закрывает его ладонями, будто хочет защитить от чего-то неуловимого, но опасного. Всё проходит через несколько секунд, но кажется, что через вечность. Дышит сипло, сквозь зубы, будто легкие набиты осенними сухими листьями. Аккуратно, через толстую ткань сарафана щупает себя. Толчок-толчок-толчок. Уголки губ неосознанно ползут вверх. Хвала всем, живой. Ольга поднимает корзину, травы и медленно, вперевалку идёт по тропе. Мошкара облаком следует за ней, норовя вкусить живительного нектара, сладостной крови. Она отмахивается, громко ругается, но шагу не прибавляет. Слишком тяжело, сил нет. Деревня встречает холодной тишью, похожей на могильную. Люди есть, но они духи, привязанные к родному месту, — бесплотные и несчастные. Домишки кренятся один к другому, думаешь, вот-вот упадут. Но земля держит их мертвой хваткой. Кроме них по пути встречаются только полусгнивший амбар и колодец. Ольга замедляет шаг и дыхание. Колодец тревожит её с самого детства. Есть в нём что-то… неправильное. Она до сих пор помнит тот день: матушка под вечер наказала принести полное ведро воды. Ольга, будучи послушной дочерью, без сомнений принялась за дело. Привязав к ведру веревку, она решилась взглянуть вниз. И на миг, навсегда поселившийся в голове, на самом дне ей почудилось лицо. Бледное, распухшее, с глазами навыкат. Которые смотрят прямо на тебя. Ольга воды тогда так и не набрала, а дома за провинность её отхлестали прутом. Но глаза преследовали её во сне и наяву по сей день. Она ступает дальше. С каждой минутой корзинка тяжелеет в руках, будто и не травы там, а бревна. Благо, вблизи показывается родная лачуга: маленькая, но целая. Внутри свежо, точно недавно прошёл дождь. Ольга подходит к печи, вывешивает пучками зелень и тянется ввысь, натягивая жилы, мышцы, чтобы тут же их расслабить. — Припёрлась, наконец! — слышится грубый голос позади. — Где шлялась?! Ольга надевает на лицо выражение полной покорности и оборачивается. Степан, взлохмаченный, помятый, глядит угрюмо и сжимает-разжимает кулаки. Проснулся недавно, всплывает мысль, голодный, злой. Ольга тупит взор. Бах! Во рту жжёт от пощечины, а слезы щекочут ресницы. — Чего молчишь?! — он вновь заносит руку. — Иссох язык? — В лесу была, суженый мой, — говорит она тихо, — трав нарвала для нас с тобой, чтобы болезни не цеплялись. — Тьфу, тупая голова, лучше бы жратву положила! — Сейчас всё сделаю, только не серчай так сильно. Она наполняет горшок густой похлёбкой, раскладывает хлеб, позади дома рвёт редиску, огурцы и лук. В чашу наливает забродивший квас. Садится напротив чавкающего, сербающего Семена. Сама к еде не притрагивается. Всего несколько лет назад он был красив. Высокий, с плечами широкими, бородою длинною, спрячешься за таким и всё — не найти тебя. Но вот сдулись руки, сгорбилась спина, а тело разрыхлело и затяжелело, как у самой Ольги. Только в отличие от Степана, внутри у неё теплится не еда и брага, а дитя. — Как сын мой? — не переставая жевать, спрашивает Степан. Ольга чуть хмурит брови, отворачивает голову. Не любит эту песнь про ребёнка. Мальчик-мальчик-мальчик. А если девочка? Почему бы не спросить про неё? — Всё хорошо, пинается. — Крепким растёт, по полю будет помогать. — А если дево… Кулак с ошеломительной силой бьёт по столу так, что посуда подпрыгивает на месте. Ольга сжимается, инстинктивно прикрывает руками живот, готовая к новому граду ударов. — Не смей! — слюна летит, пачкает щеки и подбородок. — Забудь об этом. Девку родишь — утоплю её! А тебя изобью, чтоб помнила. Степан пышет гневом, будто змей из сказок. Горло сушит липкий страх. Лиловые припухлости ещё не сошли, нет на коже места для новых. Лишь на лице чисто. Ольга жмурится. Но слышит удаляющиеся шаги. — Уберись, хозяйка ты или нет! Она вздыхает, долго, в полную мощь лёгких, и встаёт. Объедки кидает в один котёл, — сожрут свиньи — а посуду моет в корыте, в холодной, кусачей воде. Когда Ольга заканчивает, ночь обрушивается на землю. Она слепит глаза, стирает силуэты, оставляет в одиночестве. Ольга спешит к лавке, к мужу. Он грубо хватает её под грудь, хоронит под собственным телом. Она смыкает зубы, вонзает обгрызенные ногти в центр ладони, борется с чувством удушающим, ненормальным для хорошей жены. Надо заснуть. Так лучше и для неё, и для дитя. Всходит солнце, нежит землю зачатками света и тепла, застаёт Ольгу по пути к лесу. Она вновь с корзиной, но добыча её — ягоды и грибы. Успеть собрать бы, а то зверье пожрёт всё и в голоде оставит. Ольга движется дальше, в чащу. Ветви тянутся к ней, напоминая высохшие чёрные руки, а кроны древних дубов сцепляются друг с другом, не давая ни единому лучу пасть вниз. Темно, прохладно, тихо. Даже птицы не перебрасываются друг с другом словами. Корзина заполняется. То боровик стоит одиноко, то куст малины привлекает взгляд, то брусника алеет среди зелени. Раз-раз-раз. Пальцы Ольги ловко собирают ягоды, срывают грибы. Скрючивает нутро. Оханье разрывает лесную тишину. Ольга смотрит вниз. Под мокрым подолом, по ноге, бежит прозрачная струя. Началось. Она приваливается к дереву, садится на траву, сгибает ноги в коленях. Сквозь скорлупу боли проклевываются слова бабки-повитухи. «Живот-то натирай, с ребеночком говори, а то ж не выйдет, не захочет. Станет больнее — волос свой пожуй. Кричать не смей, а то тварей злобных привлечешь. И дыши, родненькая, дыши». Ольга дышит. Дышит изо всех сил, сдерживая крики, стоны, норовящие пробить грудь. Мусолит во рту кончик косы, давится, но продолжает. Внутри всё стягивает и раздирает, будто и не дитя вылезает вовсе, а когтистый хищник. Дышать, главное, дышать. Прошёл час или день Ольга не знает. Ничего не меняется, словно время застыло в янтаре. Ни зверья, ни птиц. Только она. И дочь. Ольга смотрит на неё, маленькую, хмурую, чуть синеватую. Улыбается и плачет. Прижимает к груди, точно хочет спрятать за сердцем. Без толку. Вертит головой. Всплывает мысль: «Можно оставить хоть тут, за корнями», но сразу же становится тошно от самой себя. Дочь не виновата в рождении. Наверняка есть другой выход. Думай. Идеи вспыхивают одна за другой, подобно искрам от костра. Убеги с ней. Но куда? Одна женщина с ребенком — жертва легкая, желанная. Поговори со Степаном. Давние раны чешутся, напоминают о себе. Нет. И последний замысел, чёрный, гнилой, сорняком прорастает в уме. Кислит кончик языка, набухает кровью сердце, неправильно, ужасно. Но… Всё ради дочки. Ольга решается. Она высыпает ягодно-грибной сбор и кладёт в корзину ребенка. Отрывает окровавленный подол, накрывает хрупкое тельце. С третьей попытки ей удается подняться. Пора в деревню. При каждом шаге судорогой сводит мышцы. Ольга кривится, зажимает язык зубами так, что во рту отдается сталью, но идти не прекращает. Осторожно, двумя руками держится за корзинку. Царствует вечер. Степан ещё не вернулся с поля. Отлично. Она всё успеет. Перед глазами — морок, и лишь воспоминания прокладывают спасительные тропы прямо к амбару. И снова никого. Будто и нет здесь жизни. Она идёт в угол целый, защищенный от ветра и света скорой луны. Ставит корзинку — дочь молчит, спит. Ольга глядит на неё и чувствует, как нежность надувается в груди, готовая вот-вот лопнуть и обрушиться беспощадным потоком на дитя. Она поправляет обрывок ткани, служивший одеялом, и быстро целует в чистый лобик. Дочка не просыпается, только морщит носик. Ольга скорее уходит от неё. Колодец. Одинокий, страшный, оберегающий жизнь. Прямо как она. Они подружатся. Должны. Ольга подходит аккуратно, точно перед ней зверь необузданный. Привязывает ведро и кидает во тьму, в глубинную воду. Отворачивается. Страх не отпускает ещё горло. Всплеск. Поднимает ведро и вытирает кровь с ног, бедер; пьёт жадно, громко, словно высохла изнутри. Туман ещё застилает взгляд, а усталость бежит по телу заместо крови, но Вера— да, так назовёт её — ждать не может. В лачуге пусто. Манит скамья, зовёт прилечь, поспасть. Но Ольга тащится к печи, где висят травы. Срывает по пучку, бросает в котёл и варит. Знает старый рецепт от матушки, что избавлялась от разных гадов. Пригодился-таки. На стол — зачерствевший хлеб, оставшиеся овощи и варево, мутное, но пахнущее приятно. Нет времени больше готовить. Ольга прислоняется к стене, в блаженстве прикрывает глаза, но стук двери бодрит её в ту же секунду. Степан заходит, бурчит на ходу, смотрит искоса. — Почему потрепанная такая? И где корзинка? — В лесу потеряла, суженый мой, — Ольга опускает голову. Ложь удивительно легко падает изо рта. — Зверь мелкий куснул, подол оторвал, вот я от испуга и оставила там. Густые брови сходятся на переносице. Степан в два шага преодолевает между ними расстояние и бьёт Ольгу наотмашь по лицу. Ноги не выдерживают — она падает навзничь. Из губы сочится кровь, капля за каплей. Вытирает её тыльной стороной ладони, оставляя следы на подбородке. Скоро всё закончится. —Урожая нет, тупая ты баба. Нечем меняться с Ефимом, — он махает рукой. — Ходи с кульком. Степан садится за стол и гневно восклицает: — А это что за дрянь?! —Настой специальный, рецепт матушки моей. Сил придаст тебе, уставать меньше будешь. Пей, милый. Он косится неверующе, но делает глоток. Когда Ольга встаёт, на дне чаши плещутся остатки варева. — Редкостная дрянь. Степан лениво пережевывает хлеб, изредка зевая. Ольга глядит на него, не отрываясь, не боясь разозлить. В груди угольком тлеет надежда. Неужели?.. Кашель. Степан бьёт себя по груди. Ничего, тот вновь рвется наружу. Степан сжимает горло, будто пытается выдавить оттуда незримую кость. Хрипы не прекращаются. Он валится на пол, дрыгает ногами, а на губах пузырится кровавая пена. Через секунду замирает. Ольга ступает осторожно, садится на корточки и подносит ладонь к открытому рту. Дыхание не щекочет кожу. От облегчения в уголках глаз собирается влага, которая ручьем срывается вниз, разрезая мокрыми линиями щеки и челюсть. И смех. Тихий, похожий на перешептывание листьев в ночи. Завершилось. Вера будет с ней. Осталось последнее. Луна, налитая светом, царственно плывет по небосклону. Падают на землю белые блики, освещают позабытую деревню. Лишь одно существо шевелится— Ольга. Тянет за ступни бездыханное тело Степана, оставляя полосы темные и глубокие. Останавливается, переводит дыхание — тяжелый — и снова принимается за дело. Впереди виднеется друг, не знавший новых людей слишком давно. Ольга поможет ему. С натугой перевешивает Степана на сруб и сбрасывает. Всплеск. Страх знакомо трогает горло, но она пересиливает себя. Смотрит вниз. Бледное, распухшее, с глазами навыкат лицо. В мгновение отсыхают от сердца шипастые лозы, рассеивается в голове молочный морок, и радость, искренняя, невинная, проступает через кожу. Она свободна. Ольга отступает, кланяется в пояс и уходит. К любви, счастью, судьбе. К Вере.