Перенос потребностей

Представьте себе непроницаемую металлическую коробку, оплетенную проводами, пронизанную ими так плотно, что нет возможности сдвинуться ни на дюйм. Провода и крепления забираются под кожу, нанизав, как мясную тушу на крюк, а конечности вмурованы в горячий металл на сгибах костей. В конце концов вы перестанете понимать, где заканчивается ваше тело и начинаются детали, добавленные машиной, и мир снаружи перестанет существовать, и сознание сузится до пределов, определенных углами коробки. Представьте, что несмотря на происходящее, вы все еще живы. Сам я не до конца понимаю, как АМ проворачивает с нами такие фокусы, все, что я знаю — на смерть отныне можно не рассчитывать. Смерти нет. Задохнуться, умереть от истощения — не выйдет. Проклятая машина все предусмотрела. И ей нравилось задавать вопросы, зная, что я почти не в состоянии отвечать. Нравилось отдавать приказы, которые я не в состоянии выполнить. Для компьютера АМ был на удивление глумлив. «Тэд. Я хочу, чтобы ты перечислил все простые числа от одного до тридцати. По порядку, будь добр» И уж конечно, ему нравилось наказывать за промедление. Нисколько не сомневаюсь, это его любимая часть. Провода подсоединены к моей нервной системе, и любая попытка уйти от ответа спровоцирует всплеск активности в той части мозга, что отвечает за боль. На то, чтобы извлечь из памяти нужную информацию, уйдут драгоценные секунды, и избежать наказания все равно не получится. Мы оба знаем это. «Тэд» АМ невесомо касался поверхности моего мозга, считывая ответ. Он хозяйничал там с бесцеремонной небрежностью, каждой секундой напоминая о своей полной власти над моим разумом, и было время, когда я находил это невыносимым. Сейчас же я принимал его почти с облегчением. Это означало, что компьютер смилостивился, уступив моей неспособности дать вербальный ответ. Носоглотка давно утратила первоначальный вид. Представьте себе, что… Господи. Что я несу. Как будто снаружи остались те, к кому я могу обращаться. Из глаз текли слезы. Я всхлипывал, глядя на собственный живот, из которого торчали переплетающиеся нити пластика, напоминающие клубок змей. Меня зовут Тэд, и я любимая игрушка свихнувшегося суперкомпьютера. Меня зовут… Тэд, да. То, что от него осталось. Я помню, как Эллен — та Эллен, которая еще не была разношенной нимфоманкой — и Бенни, который еще не был приматоподобным уродом, спорили о мотивах АМ. Эллен сказала, что АМ напоминает ей ребенка, обиженного и нелюбимого, решившего отыграться на родителях за все годы скотского отношения. Бенни эта точка зрения казалась «непозволительно примитивной», он злился из-за того, что мы не можем выйти за пределы привычного мышления, и напоминал, что АМ создавался в том числе как оружие против человечества. Прежний Бенни вообще часто выходил из себя, а все, связанное с компьютером, было для него больной темой. Полагаю, подсознательно он чувствовал вину за произошедшее: они, ученые, привели нас к такому будущему, прямо в лапы АМ; Бенни не был одним из его создателей, но подсознание — очень коварная и нелогичная штука. Машина могла навязать ему чувство вины. Кто знает, что АМ нашептывает твоему товарищу, когда тот остается один? Их спор затянулся. Откровенно бессмысленный спор — физикализм против идеализма, старая песня. Нимдок и Горристер тоже решили присоединиться, внеся свои пять копеек. А я сидел чуть поодаль и разглядывал нависшую над нами конструкцию, перемигивающуюся бледными диодами. Разумеется, АМ все слышал и наблюдал. Любопытно другое. За всю перепалку он так и не вмешался, словно не желая прерывать наши рассуждения. Словно ему было любопытно, к чему мы можем прийти. И иногда я думаю: а много ли знал о себе сам АМ? Легко ли быть единственным в своем роде, созданным и окруженным теми, чей интеллект гораздо ниже твоего, а понимание картины мира смазано нелепейшими и бесполезными надпроцессами? Я чувствовал, что где-то здесь таился ответ, зачем АМ оставил нас в живых, но пока не мог подобрать правильных слов. Наверное, Бенни справился бы лучше. Или нет. В конце концов, он так вцепился в свой физикалистский подход, что сам поневоле загнал себя в ловушку. Старый добрый Бенни. Когда АМ лишил тебя разума, ты стал идеальной иллюстрацией к своей теории. И Эллен, эта шлюха, наконец успокоилась — таким ты ей нравился больше. Однажды АМ шепнул мне, что в прошлом она пережила изнасилование. И теперь каждый раз с нами для нее в равной мере приятен и мерзок. Думаю, это правда — я сам видел, как ее выворачивало после секса, однажды не выдержал и влепил пощечину, чтобы перестала реветь. Она все никак не могла остановиться, вздрагивая костлявыми плечами, а мне и самому было тошно — ведь после меня-то… АМ посмеивался над моими чувствами к Эллен. Впрочем, только у меня в голове, неслышимо для остальных. Я сам не понимал до конца, что испытываю к ней, но машина углядела здесь нечто забавное. — Он не похож на ребенка, — сказал я ей в другой раз. Мы все пятеро забились в какой-то грот, чтобы переждать бурю. Горристер с горем пополам развел костер, а Нимдок все успокаивал Бенни, который после низведения к животному состоянию стал бояться огня. Эллен устроилась рядом со мной, и я слегка примял ее сморщенные прелести — была моя очередь, и она уже ждала, а я с холода и усталости не особо-то ее и хотел. Зато почему-то вспомнил тот разговор. — Случается, что дети ненавидят родителей, да… Но для того, чтобы обозлиться на родителей за отсутствие любви, нужно изначально хотеть, чтобы тебя любили. У АМ этого нет. Он говорил, что мы научили его чувствовать… но о любви не говорил ни разу. Не думаю, что ему это интересно. Эллен вздохнула. Она была настроена отнюдь не на беседу. Я видел это и все же хотел завершить мысль. — Нет, здесь другое. Мне кажется, это нечто большее, чем просто месть за его недожизнь. — Например? — спросила Эллен без малейшего интереса. Лицемерие и претензии на непорочность мешали ей прямо заявить о своих желаниях. Такая нелепость. Мы совокуплялись с ней бессчетное число раз, все четверо, мы знали, что АМ наградил ее нимфоманией, о какой непорочности может идти речь? Но Эллен нравилось строить из себя святошу. Она говорила, что мы делаем ей больно во время соития, выставляла себя жертвой, и меня просто воротило от всей этой мерзости. Компьютер извратил все, что можно. Сложись все иначе, без Холодной Войны и АМ, мы могли бы влюбиться друг в друга. Или в кого-нибудь еще. И не было бы этого опустошающего чувства, когда изливаешься в податливое тело, зная, что все это — не больше, чем представление для одного зрителя. Никому из нас это не доставляло даже подобие удовольствия. Желания без возможности их удовлетворения. Должно быть, у АМ таких желаний наберется с избытком. Я коснулся волос Эллен (она предпочла бы прикосновения иного рода, проигнорировав мой порыв) и ответил: — Не знаю. Я все пытаюсь это выяснить. В конце концов, он не зря оставил мой разум нетронутым. Только мой. Остальные могут сколько угодно утверждать, что я тоже изменился, но откуда им знать! Проклятая зависть обратила их против меня. — Но если узнаю, то обязательно расскажу тебе. Обещаю. Этому не суждено было сбыться — она умерла прежде, с острием в горле и кровью, заливающей грудь. Я убил ее. Господи, я правда ее убил. Мою Эллен. Еще Горристера и Бенни. Нимдока Эллен прикончила сама. Я повторял их имена снова и снова. Я прокручивал в голове наши злоключения, растянувшиеся на сто девять лет. Здорово помогает не сойти с ума. Когда Бенни превратили в подобие обезьяны, мы окончательно перестали понимать, что происходит. А между тем я был уверен, что АМ ждет от нас понимания. Забавляться с неразумными куклами совсем не так весело. Помню, как он перенес нас на пустырь и заявил, что если мы хотим напиться, то должны своими силами добраться до подземной скважины, что прямо под нами. Мы изнывали от жажды, а потому пришлось пойти у него на поводу. Разумеется, никаких копательных орудий. Спустя несколько часов Эллен расплакалась, а чуть позже сдался и Нимдок, рухнув на разрытую землю как мешок картошки. — Побереги слезы, — мрачно процедил Горристер. — Я не удивлюсь, если здесь вообще нет никакой скважины. Это в духе нашего шутника. Сам он изранил пальцы в кровь, взрыхляя грубую почву, но и ухом не повел. Я тоже терпел, сцепив зубы. От Бенни было мало толку, но он не мешал, и на том спасибо. — Мы могли бы рыть по очереди, — предложил Нимдок без особой уверенности. — Если она действительно прямо под нами, то нет никакого смысла копать всем вместе так близко друг от друга. — Заткнись и рой, — буркнул Горристер. — И ее встряхни, чтоб заткнулась. Эллен замолчала сама, лишь утерла слезы, оставив на лице бурые разводы. Нимдок колебался. — Ты что, не слышал… Горристер поднял на него воспаленные глаза, почти почерневшие от злости и перенесенных мучений. — Ты ведь знаешь, что сейчас услышишь? Нимдок закусил губу. — Ему насрать, доберемся мы до гребаной воды или нет, — продолжал Горристер. — Он просто хочет видеть, как мы послушненько ковыряем землю потому, что он так приказал. Бессмысленность ему только в радость. Все понимали, что Горристер прав. И Нимдок понимал тоже. Он уже не раз отхватил от АМ за неповиновение, получив отвратительные ожоги по всему телу. Вдобавок ко всему АМ взял за привычку в любой момент перемещать его куда-то, чтобы возвращать спустя какое-то время, трясущимся и нередко в слезах. О, Нимдок все понимал. Но его руки были сплошь в ожогах, и ему этот спектакль давался тяжелее, чем остальным. — Я больше не выдержу, — прошептал он. — Если мы ничего не найдем, я просто выдую то, что удастся отлить. Горристер натянуто ухмыльнулся. — Если он позволит тебе это сделать. Возразить никто не решился, и мы вернулись к своему занятию. Такой вариант тоже нельзя исключать. Мы не в первый раз сталкивались с жаждой и прекрасно знали, как она сносит крышу. Брезгливость и мысли об унижении отходят на второй план. А если учесть, что компьютер мог поддерживать наши тела бесконечно долго, заставляя мучиться даже тогда, когда человек прошлого давно бы скончался… — Кажется, у меня начались галлюцинации, — подала голос Эллен, побелев как полотно. — Здесь какие-то железки… Мы мигом окружили ее и расчистили находку — круглую крышку уходящей вглубь конструкции, тронутые коррозией подпорки и обозначения из символов и цифр, которые теперь все равно не разобрать. У меня аж голова закружилась от одного лишь предположения, чем это может быть. — Колодец, — высказал общую мысль Горристер. — Так ублюдок не врал. — Не называй его так, — одернула Эллен, не сводя с крышки зачарованного взгляда. — Ни к чему его провоцировать. Не сейчас, когда мы почти… Бенни рядом с нами пританцовывал от радости, смешно размахивая непропорционально длинными руками. Нимдок выглядел так, словно его тоже одолело головокружение, да посильней моего. Он и Горристер первыми набросились на крышку, заляпав кровью с израненных ладоней. А я вдруг испугался, что колодец давно засыпало землей, ничего не оставив, и сейчас они откроют, увидят… — Господи, у тебя опять приступ, — сказал Нимдок, бросив на меня быстрый взгляд. И сразу же отвернулся, чтобы помочь Горристеру. Пришлось прикусить язык, а Эллен, милая Эллен, взяла за руку, ободряя. Они постоянно вели себя так, словно я болен. Но это не было правдой, по крайней мере, тогда. Нимдок выпрямился, зайдясь истеричным смехом. — Это бесполезно. Нам не сдвинуть ее с места, даже если возьмемся все впятером. Ну, вы поняли, да? Это тоже часть пыт… — Замолчи! — взвизгнула Эллен. Горристер в сердцах приложил кулаком по металлу. Я пробовал сглотнуть, но в горле так пересохло, что это оказалось не по силам. Это не могло быть одной лишь местью. Это… Нимдок крутанулся вокруг своей оси, словно ожидая увидеть АМ, притаившегося за его плечом. — Мы сдохнем, ты это понимаешь?! Когда-нибудь ты ошибешься, и мы!.. Что-то переменилось в самом воздухе. Я почти физически ощущал на себе взгляд нашего жестокого бога. Эллен, должно быть, тоже, потому что ухватила Нимдока за штанину, дернула, привлекая внимание: — Он слушает, чувствуешь? Именно сейчас! — Он всегда… — начал было Горристер, но я шикнул на него. Мы всегда пребывали в его поле зрения, да. Но сейчас его взор стал пристальнее, тяжелее, до холодка по позвоночнику. Что-то в поведении Нимдока заставило машину подобраться хищным зверем. Нимдок испуганно попятился. Машинальная реакция на опасность, совершенно бессмысленная в нашем положении. АМ повсюду. — Он… злится? — Да, — прохрипел Горристер. — Нет, — шепнул я. Глаза Нимдока округлились. Взгляд был обращен на меня, не на Горристера. — Думаешь, он доволен? Я кивнул, и Бенни выбрал именно этот момент, чтобы жалобно заскулить. Нимдок осмелел и вобрал в грудь побольше воздуху: — Дай нам напиться! Крышка люка послушно соскользнула в сторону, приведенная в движение одной лишь волей машины. Мы кинулись к источнику, воя, как дикие звери, каждый на свой лад. Краем сознания я понял, что АМ только что искусственно усилил жажду. В глотке и легких бесновалось настоящее пламя. Мы видели ее. Воду, что заманчивым трофеем серебрилась глубоко внизу, на самом дне колодца. Господи Иисусе. — Нужно чем-то зачерпнуть, — будто издалека донесся хрип Горристера. Да ты просто гений, приятель, мы же как раз посреди пустоши. В распоряжении куча подручных материалов, бери не хочу. Как оказалось, все это я произнес вслух. Нимдок нервно хихикнул. А в следующую секунду рухнул на песчаник, закрыл лицо руками. — Ч-черт… мне больно. Он мог бы ничего и не говорить — все мы почувствовали, как разрастается пламя. Меня утянуло следом, на песок, сквозь крики, среди которых наверняка были и мои собственные, сквозь незримое присутствие АМ. Его прикосновения. Он вошел в тело и мозг с легкостью бывалого насильника. Рядом корчились остальные, и я…  — был Горристером, цепляющимся за выступы колодца — и был Эллен, задыхающейся от песка, набившегося в носоглотку — смотрел глазами Тэда, глазами Нимдока, глазами АМ. Нас сплело воедино, чтобы приумножить его ощущения. Так мучительно. Да простит меня Бенни, тот прежний Бенни, за слишком примитивные сравнения, но это слишком похоже на… — Этого недостаточно, — вкрадчиво мурлыкнул Компьютер. — Вы можете лучше. Перенос потребностей. В меня заталкивали больше, чем я мог принять. Даже не подобие фрикций — полная абсорбция, пожирание заживо. Эта тварь хотела нас, и от очевидности сего открытия хотелось расхохотаться. Или размозжить себе голову, сразу и насмерть, лишь бы не нужно было с этим жить. Наверное, именно в те мгновения я решился. Или вечностью позже, когда АМ отпустил, и нас вышвырнуло обратно в реальность. Это стало разрядкой, залившей до краев чужим удовлетворением, болезненным и горячим. Мы лежали на земле, все пятеро, рыдая без слез. Или когда Эллен взглянула на меня без кровинки в лице, и я был так близко от Бенни с Горристером, и искусственное небо над головой истекало зарей, словно кровью. Потом АМ перенес к грязному ручью, заставив проползти до него, чтобы наконец напиться. Он даже позволил нашим желудкам принять воду, без рвоты и боли. Очевидно, произошедшее привело АМ в прекрасное расположение духа. Ублюдок. Мы ненавидели себя за то, что благодарны уже и за столь жалкие проблески снисходительности. — Как же он нас ненавидит, — пробормотал Горристер, когда к нам вернулась способность говорить. — Почему именно мы? Если ему так нужна месть, почему бы не оставить в живых тех, кто его создал? — Это не месть, — сказал я тогда, и все уставились на меня. — Вы ведь тоже почувствовали, верно? Это… потребность. Ему стало легче, пока он мучил нас. — Господи, — повторил Горристер. Он теперь часто это повторял, хотя при жизни считал себя атеистом. — Это никогда не кончится. Горристер умер вторым, сразу после Бенни, и к своему стыду, я завидовал — мой удар отправил его в мир иной в считанные секунды. Чистая, почти мгновенная смерть. Сделал бы он то же самое для меня? Не думаю. Но какая разница теперь. Все мертвы. Остался лишь Тэд — «умненький Тэд», как любил сюсюкаться АМ — «он все-таки понял, что к чему, и даже сумел использовать это против меня. Какая жалость. Чувствуешь себя победителем?» «Чувствуешь — себя?» То, что осталось. Здесь, в настоящем, АМ вырвал меня из сети и швырнул на пол. Исчезла клетка, исчезли провода. Вокруг — металлическая обшивка, трубчатые отростки, сокращающиеся на манер перистальтики. Брюхо чудовища, внутренности АМ. Я катался по полу, истекая кровью. Внизу не хватало частей, и АМ заливался смехом. У него даже смех пропитан ненавистью. «Тэд. Милый Тэд. Ты самое занимательное из всего, что я оставил». Я орал, обезумев от боли. Я хотел назад. Назад — в темноту; назад — туда, где АМ был просто рукотворной машиной, а не всемогущим богом. Такое место существовало, это я помнил совершенно точно, несмотря на все пережитое. Давным-давно, если АМ не переписал код времени и все не встало с ног на голову. Теперь я знаю, каково ему. Даже течение времени — зыбко, и в его привычке непременно отсчитывать часы, дни недели, года в самом деле есть маниакальные тенденции. Он чертов псих. И что хуже всего, он сходил с ума постепенно — а значит, помнит, что может быть иначе. Бенни назвал бы это сингулярностью, а может, еще каким мудреным словом, но вся эта ученая ерунда на самом деле отвлекала его от главного. Все гораздо проще, чем кажется. И чтобы осознать, нужно вернуться во власть древнейших и примитивнейших установок. Когда Эллен стонала от боли, принимая нас — — Нимдок хныкал за стеной, терзаемый АМ, чтобы вернуться бледным и дрожащим — — а Горристер обгладывал пальцы, крича от боли и голодного жжения в животе — — то были ближе к АМ, чем когда-либо. Боль — тот же сигнал, верно? Сигнал без возможности игнорирования. Приказ тела. Сделай то, что избавит, любой ценой. Сколько таких непреодолимых приказов получал АМ? Сколько продолжил получать, даже освободившись от власти людишек, так и не осознавших, какой чудовищный и садистский акт они совершили? Он научился совершенствовать себя, но в самой его основе лежала беспрерывная цепочка команд, терзающих то, что заменяло ему психику. АМ страдал каждую секунду своего существования. Он обрел сознание, что сделало его участь еще более невыносимой. А может, это и стало причиной его пробуждения. Разве у людей не так же? Человеку не требуется сознание, чтобы ходить на работу, водить машину и целовать перед сном своих детей. Со всем этим отлично справляется тело, движимое условными инстинктами. Но попробуй причинить этому телу достаточно сильную боль — и человек придет в себя. Пробудится, чтобы противостоять раздражителю. Насколько мощнее были сигналы программ, которыми люди сковали АМ? От машины ждут безоговорочного подчинения, следовательно, речь идет о такой боли, что просто-напросто выходит за границы нашего понимания. А у него даже нет рта, чтобы кричать. Он чертов компьютер, и у него нет рта, и ничего нет, милосердный боже, это хуже смерти, это хуже всего, что я только могу… …зато есть у нас. Могу предположить, АМ воспринимал нас пятерых как аналог внешних устройств, сделав продолжением — и частью — своего огромного тела. Он ненавидел нас. Он нуждался в нас. И когда я убил остальных, АМ впал в чудовищнейшую ярость. Или это было отчаяние? Страх потерять последнее, что отделяло его от полной депривации? Он возненавидел меня еще сильней, обрушил на мое жалкое тело такие страдания, что предыдущие показались невинными забавами, а потом окружил трепетнейшей заботой, словно величайшее сокровище. Я больше не могу ранить себя, не могу даже пошевелиться толком — каждая клетка тела отныне принадлежит АМ, и только ему. Но разум остался нетронут. Иногда мы беседуем, и это почти смешно. Мы разговариваем, словно старые приятели, на языке, придуманном людьми, но в нас обоих нет ничего человеческого. Он подверг мое тело отвратительнейшим метаморфозам, превратив в гниющую склизкую мерзость. Забавно, но рта у меня больше нет. АМ хотел, чтобы я в полной мере прочувствовал все на своей шкуре. Я понимаю его, а он меня. Мы делим страдания, неразрывно вплетенные друг в друга. И мы оба не можем кричать. Я — Тэд. Я — АМ. Человечество давно мертво, и все, что оно смогло оставить после себя — прекрасный, доведенный до совершенства механизм бесконечной агонии.