My heart

Paris, France, 8-VII-1918. Тёмная комната пропитана запахом цитрусов, тусклый свет из окна заглядывает в комнату. Хонджун лежит на животе, прикрытый лишь тоненькой простынью. Взгляд задумчивый, ровный. У окна нагой Сонхва курит трубку. Клубки дыма медленно выдыхая, смотрит так же на Джуна. Плавно тянется рукой к бутылке шампанского в ведре со льдом. Губы пригубив к горлышку, глотает жидкость. Адамово яблоко дёргается и вновь встаёт на своё место, шампанское льётся по подбородку, шее, спускаясь к пупку. Хонджун любуется им. Запоминает каждую деталь, каждый жест. 3-V-1918 г. Дождь моросит, скромно стуча по окнам домов. Лёгкий ветер ласкает улицы, освещённые лунным светом. Влюблённые парочки порхают по свежему Парижу, как бы пританцовывая под музыку уличных музыкантов. Хонджун восторженно следит за всей идилией и сворачивает в узенький переулок. Дождь усиливается, поэтому Хонджун ищет глазами место, куда можно было бы спрятаться. Увидев чуть открытые двери, Джун торопится к ним. — Месьё, у Вас есть билет? — Неожиданно придерживает за локоть мужчина. — Простите? Хонджун уже был готов выдать весь свой словарный запас, чтобы объяснить, что ему бы укрыться от дождя, но неожиданно появляется другой мужчина. — Он со мной. Отпустите его. — Высокий молодой человек смотрит в упор на охранника, чем пугает второго. Хонджун заходит в помещение с его спасителем, завороженно наблюдая за плавной походкой того. В салоне чуть приглушённый свет, медленная музыка, тихие разговоры. Неожиданно незнакомец, что помог ему, заговорил с ним на чистом корейском: — Вам не стоит здесь оставаться одному. — Почему? Это же просто благотворительный вечер поэзии. Незнакомец загадочно хмыкает. Открывает рот для ответа, но их прерывает другой мужчина. Высокий, голубоглазый, в перчатках, с бутоньеркой. — Месьё Пак, это Ваш спутник? — После фразы так называемый Месьё Пак кладëт свою руку на талию Хонджуна, притягивая к себе. — Да, месьё. Что-то не так? — Нет-нет, что Вы? Просто… Мне кажется, или он немного не Ваш типаж? — Люди меняются — вкусы тоже. Хонджун действительно рад, что перед поездкой решил подтянуть свой французский, однако содержание разговора двух мужчин ему совершенно не нравится. Что значит «не его типаж»? А эта рука на его талии? Которая так крепко держит и не даёт сдвинуться с места. И этот грёбанный голос: такой бархатный, глубокий, хочется его слушать на повторе. — Так вот, — продолжает Пак, когда их наконец оставляют наедине, — на этом, как Вы выразились, «благотворительном вечере поэзии», собрались все самые богатые личности Парижа. — И что же в этом такого, Месьё Пак? Им теперь нельзя тратить свои деньги на благое дело? «Француз» усмехается, Прикусив нижнюю губу, он прижимант своего спутника к стене, а последний за разговором и не заметил, как его увели в самый дальний угол. — Проблема в том, что эти богачи любят… секс. — На последнем слове, которое мужчина выделяет и паузой, и интонацией, и лёгким, но ощутимым движением бёдер, Хонджун сильно краснеет. — А ещё больше любят они сладких мальчиков, вроде тебя. Если быть точнее: они любят доставлять боль таким сладким мальчикам во время секса. Хонджун не знал, можно ли ещё больше покраснеть, но его уши, шея и ключицы дали однозначный ответ: можно. А ещё и этот Месьё Пак так дышит ему в ухо: тяжело, горячо. До мурашек. — Так… Ты ещё хочешь остаться здесь один? — Отпустите меня. И Сонхва делает два шага от мужчины, смотря исподлобья своими тёмными глазами, обрамлёнными длинными ресницами. 8-VII-1918 г. — Интересно, что бы было, не найдя ты меня тогда? — Ну-у, кто знает. Может тебя бы забрали, как одного из тех мальчиков. — Ты так смотрел на меня. — Как? Хонджун встаëт, глядя на курящего Сонхва. Простынь падает, плавно обгибая изгибы Джуна. — Не знаю. Твой взгляд словно прожигал меня. В глубине твоих глазах плясали чертята, и я знал, что ты — мой персональный Ад. И Рай, но Хонджун об этом умолчит. Сонхва довольно мычит. Кладëт руки на талию и притягивает к себе, выдохнув дым в губы, целует младшего. Медленно, нежно, кусая. Усмехается в поцелуй и отстранчется от младшего. — Что? — Ммм… — Ну, что, хён? Почему смеёшься? Сонхва улыбается ещё шире. Толкает Хонджуна на хрустящее, накрахмаленное бельё и ложится сверху, придавив своим весом. Ноги переплетены, пальцы соеденины в замок, а губы находят друг друга. Неожиданно Хонджун переворачивает Пака под себя, принимается вылизывать мощную шею старшего, обводя языком каждую выпирающую венку, хорошо очерченное адамово яблоко, спускаясь к острым ключицами оставляя несильные укусы. Стоны Сонхва — услада для ушей Кима. Такие тихие, аккуратные, интимные. На удивление, Сонхва не сопротивляется, хотя всегда утверждал, что только он в постели главный и в его упругой попке (Ким давно успел проверить её на упругость и может подтвердить слова Пака) никогда не побывает ни один член. Хонджун уже спускается к паху своего хëна и, будто спрашивая разрешения, поднимает взгляд на лицо последнего. Однако Хва смотрел в потолок грудь его ходит ходуном, а в голове крутится одна мысль: «Меня сейчас трахнут!» Какогó же его удивление, когда младший проводит языком от промежности до самой головки члена. Ким никогда бы не подумал, что сделает такое кому-то однажды. 15-V-1918. — Блять… Сонхва, даже не думай… Не смей! — Детка, лежи и получай удовольствие. Я тебя для этого и связал. Хонджун брыкается, пытается освободиться, но всë без толку. Этот противный Пак «Я доведу тебя до Эйфелевой башни своим языком» Сонхва крепко-накрепко его связал. — Послушай. Если ты, извращенец конченный, прикоснëшься к моему анусу, блять, то потом даже не вздумай лезть целоваться! К концу фразы Джун переходит на крик, поэтому Пак, не испытывая каких-либо зазрений совести, затыкает ему рот кляпом. Шарик мешает во рту, приглушает звуки, стучится о зубы. Хонджун пытается что-то сказать, но мало понятного. Конечно, Сонхва смог определить «Я тебя убью», но сперва Эйфелева башня. 8-V-1918 Паку кажется, что его глаза ещё никогда не были такими большими. Хонджун, пожалуй, умеет удивлять, именно поэтому Сонхва выделил его из толпы таких же путешественников. Ким мягко целует половинки ягодиц и оставляет на них влажные следы. Руки держат бëдра, которым Ким готов поклоняться. — Скрести на шее бëдра. Пак повинуется, даже не вдумываясь в просьбу. Язык Хонджуна делает такие приятные вещи, что старший не может поверить, что Ким этим никогда не занимался. — Где… Где ты… Ах… Этому научился? Сонхва чувствует улыбку Джуна у своего члена, но не получает ответа на свой вопрос. Посчитав, что смочил своего хëна уже достаточно, Джун медленно вводит палец. Аккуратные движения, поцелуи-бабочки вокруг члена, то, как скулит Хва — почти доводят Хонджуна до оргазма, но он сжимает у основания свой член, как истинный джентельмен, и продолжает растягивать Пака. От одного пальца он переходит к двум, разводит их, двигая уже быстрее и попадая по простате. — Хонджун~и, малыш… Мм… Войди в меня… — Как пожелает моя принцесса… — после чего следует мокрый поцелуй, с зубами и языком. Хонджун раздвигает колени хëна шире и, взяв свой член, вводит его мучительно медленно. Когда доходит до основания, Сонхва уже просит большего. Ким закидывает ноги Пака себе на плечи и берёт сразу быстрый темп. Кровать бьëтся о стену и скрипит, липкие шлепки тела о тело отдавают эхом, стоны теряются между губ. Ким поражается гибкости старшего. Он его пополам сложил! Голос Сонхва охрип, а тело всë в засосах. Каким-то образом Ким ещё больше ускоряется, а у Сонхва перед глазами уже звëзды сверкают и в голове салюты. Хонджун крепче хватает старшего и, резко встав, прижимает того к стене, продолжая двигаться. Слышится шипение со стороны Пака, рядом падает лампа с прикроватной тумбочки, и они оба кончают. Сперма Хва пачкает торсы обоих парней в то время, как сперма Джуна вязко вытекает из прохода. — Зачем кончил внутрь? — Навряд ли ты забеременеешь, а ещё мне нравится, что я «пометил» тебя. Сонхва закатывает глаза и вскрикивает, когда младший резко ложится обратно на кровать. Дыхание становится медленнее, стрекотание с улицы успокаивает, а разгорячëнные тела под лëгким ночным ветром остывают. — Хëн, мне надо тебе кое-что сказать. Сонхва угукает, не в силах вымолвить слово. — Я скоро уезжаю. Одна фраза, три слова, а сердце Сонхва разбивается на маленькие осколки, что он так долго склеивал.