Диагност

— Сходим на свидание? Бомонт равнодушно, снизу-вверх, скользнул взглядом по собеседнику, останавливаясь на его лице: желтоватое, с дурацкой ухмылочкой и обрамлённое чернявой щетиной, оно глядело на него через призму изумрудных глаз с неким вызовом и, кажется, надеждой. Надеждой, что ему перепадёт этой, безусловно, холодной и одинокой ночью. Бомонт не помнил, как зовут этого бедолагу: то ли Лестер, то ли Ленард — и это было не столь важно. Всё равно, Лестеру или как ещё звали пропахшего вином патологоанатома, вряд ли вообще что-нибудь достанется в этой жизни, не считая, конечно, цирроза печени. — Гуляй, — стандартно ответил Бомонт, спустя долю секунды раздумий. Тут, между прочим, и думать не о чем было: кривой, косой алкоголик его ни капли не привлекал. Патологоанатом, скиснув, удалился. — Ты настоящий магнит для уродов, — щёку Бомонта оцарапала другая щетина, а талию окольцевали мускулистые, сильные руки, — а мне дашь? — Иди к чёрту, Хикс, — но Бомонт не стал отталкивать от себя качка, — что-то случилось? — Почему сразу случилось, — мягко обронил человек за его спиной, — я не могу уже соскучиться по своему парню? — Но-но, притормози. Мы — не пара. Клиника и её коридоры пустовали: глубокой ночью, здесь ходили лишь дежурные врачи да заблудшие пациенты. Поэтому Хикс без опасений быть уличенным за не совсем служебными делами, дерзко прижал Бомонта к стене. — Вчера у нас был потрясный секс, сегодня мы вместе обедали, а завтра вечером идём в кинотеатр на задние ряды. Чем мы не пара? Бомонт заглянул в прищуренные, ждущие весомых аргументов голубые глаза Хикса. — Если только пара друзей. Хикс усмехнулся: — Друзья, Джонс, не трахаются. Хмыкнув, Бомонт пожал плечами: — Тогда, лучшие друзья? Втянув широкими ноздрями воздух, Хикс выдохнул. Тяжело и печально. — Не хочу я с тобой дружить, дурашка, — он склонился над Бомонтом, намереваясь как обычно сгладить острые углы жарким поцелуем. Так делал Хикс постоянно, на протяжении года жалких попыток выгранить из их отношений нечто большее, а когда понимал, что его ожидает очередной отворот-поворот, всегда целовал. Но Бомонт в этот раз не дал ему сделать и этого. Отвернув лицо, он с трудом просунул руку между собой и массивной грудью Хикса, слегка того отталкивая. — А я не хочу обременять себя отношениями, — едко процедил Бомонт. Зарычав или, по крайней мере изобразив рык обиженного льва, Хикс сказал то, что он обычно говорил после неудачной попытки завязать с ним отношения: — Тогда, может, потрахаемся? По-дружески. Бомонт задумчиво посмотрел на Хикса — гора мышц, одетая в белый халат, вдобавок косолапая на левую лапу. И несмотря на то, что Хикс — самый яркий из существующих образец качка, прямо-таки ходячий медведь без намордника — этот альфа не был ни глупым, ни агрессивным и тем паче опасным для окружения. Скорее наоборот, находясь с таким человеком, не хочется отходить от него ни на шаг. Ведь он не нападёт, а защитит. Поэтому Бомонт не стал противиться чувствам. — В кладовке или в ординаторской? Глаза Хикса, ненадолго опустошённые отказом, заполнились волнением и толикой радости. — Знаешь, тут недавно у старины Роджера скончался пациент… — Смерть меня не возбуждает. — Да ты послушай, не перебивай. Так вот, в палате той никого, а койки у нас, сам знаешь, огонь. Бомонт не стал с ним спорить. Ему было всё равно, где заниматься любовью, главное — не дольше пяти минут и с наименьшим количеством прямых контактов. Чем меньше взглядов, поцелуев и тактильных прикосновений, тем лучше. Безусловно, всего перечисленного не избежать: Хикс обожал целоваться, обниматься и таращиться ему в глаза до и вовремя секса, ну а после бурной деятельности делал он это всё одновременно — и прижимал в своих колючих объятиях, и целовал, растягивая каждый момент, как будто секса у них никогда в жизни не будет, и таращился в глаза, словно там ища какие-то ответы на свои вопросы. Благо сам процесс спаривания не отнимал больше тех пяти минут на которые Бомонт соглашался терзать своё тело и заканчивался, порой, резким залпом, а не долгим и затянутым извержением вулкана. — Веди, — увернувшись от влажных губ Хикса, Бомонт скрестил руки на груди. — И не забудь про защиту. Помахав антибактериальным спреем для рук, Хикс хихикнул, совсем как ребёнок. Однако Бомонт не оценив эту шутку по достоинству компетентного врача, только фыркнул: — Не хочу вынашивать в себе маленького великана. — Да не забуду я, — Хикс сердито сдвинул толстые, мохнатые брови, но лицо его ни капельки не стало от этого злее. Ему просто надоело идти на поводу у человека, который его, возможно, никогда не полюбит по-настоящему. Не заведёт с ним семью, о которой Хикс, в свои сорок, уже не просто подумывал как о чём-то далёком и запредельном, а которой грезил наяву и жаждал детишек прямо сейчас. В его планах было большое потомство, детей пять, не меньше. А Бомонт потомства вообще не хотел. Даже слушать о детях не желал. Потакать Бомонту, в его сексуальных предпочтениях, было сложно, но возможно. Потому что дело было не в скверном характере лучшего диагноста в этой клинике и в его желаниях, а в болезни. Болезни, которая была не по зубам даже такому первоклассному специалисту как Бомонт. Потому как корни она пускала в моральное здоровье, а не в органы. *** Пустая, зловеще тихая палата освещалась лишь проливающимся из узких, вытянутых окон холодным светом луны. Бомонт снял с себя белоснежный халат и прежде чем присоединиться к развалившемуся на больничной койке Хиксу, аккуратно повесил его на спинку соседней кровати. Хикс, тем временем, стащил с себя штаны заведомо зная, что Бомонт этого делать не станет. Он разделся полностью и был уже готов приступать к самому главному, без предварительных ласк и разговоров — всё, как и любил его ненаглядный — когда собравшийся с духом диагност подошёл к нему и неохотно протянул руку. Обжигающе ледяную, изящную с приятным загаром на коже и пахнущую жасмином. На тонких пальцах не было ни одного украшения, хотя Хикс знал, как омеги их обожают; были только веснушки, не особо заметные на фоне цвета кожи, но всё же Хикс их видел. Бомонт старался не смотреть на голое, возбуждённое тело альфы. Однако в этот раз, он почему-то зацепился взглядом на половом члене партнёра и даже разрешил себе не отворачиваться от смущения. Это был несомненно прогресс. Раньше он занимался сексом лишь с закрытыми глазами, при занавешенных окнах, в полной темноте и быстрее, чем «по-быстрому». Член Хикса стоял столбом. Он был столь громаден, сколь, и сам Хикс, а с эрекцией стал только толще и длиннее. Бомонт покачнулся. Ему поплохело лишь от одной мысли о том, что этот гигант сейчас войдёт в него и будет толкаться до тех пор, пока не кончит. А потом… Потом Хикс захочет ещё и ему придётся раздвинуть свои ножки, чтобы удовлетворить ненасытного альфача. Так было всегда и при всём том, секс с Хиксом не вызывал у него дикого отвращения. Скорее, немного пугал своей животностью и необузданностью. Хикс трахал его, как ненасытное животное, пыхтел над ним, словно обезумившая горилла, выплескивая наружу скопленную за день энергию, а потом, спустя минуты, просил добавку. Ибо в таком массивном теле, как у Хикса, целая обойма энергии. Облизав пересохшие и потрескавшиеся губы, Хикс потянул его за руку, заваливая на своё горячее, раскалённое как сковородка тело. Оперившись ладонями о волосатую грудь и случайно прикоснувшись к каменным, торчащим в разные стороны соскам альфы, Бомонт почувствовал, как его собственное тело предательски выгибается и в предвкушении дрожит. Вырвавшийся сдавленный стон из губ омеги послужил сигналом для Хикса. Одним, фантастическим движением руки, он снял с Бомонта нижнюю одежду, положил широкие ладони на непроизвольно расслабленные ягодицы и раздвинул их, медленно проникая в маленькое, анальное отверстие. Бомонт зашипел от возбуждения и, хотя он этого терпеть не мог, Хикс приподнявшись, впился в сладкие, чуть приоткрытые губы, сцепляясь с ними в жарком поцелуе. После нескольких настойчивых толчков, Хикс вошёл полностью и разжав ягодицы партнёра, снял освободившимися руками с Бомонта футболку. Луна удачно заглянула в окно осветив изогнутое тело омеги. Хикс в который раз убедился, что Бомонт — невероятно красив, пластичен и чертовски сексуален. Его, хоть и под искусственным светом солярия кожа с ровным загаром, розовые, выделяющиеся на шоколадном фоне сосочки и рельефный живот с ослепительной золотой серьгой в пупке, заставляли альфу двигаться всё быстрее и быстрее, прикусывать губу и стонать, наполняя пустую клинику громкими звуками. Из Бомонта текло столько смазки, что хватило бы на раза три-четыре спаривания, но Хикс заметно замедлил темп; Он знал, что когда всё закончится, когда они оба кончат и утомившиеся рухнут на подушку — Бомонт его прикончит. Потому что защиту Хикс так и не надел. Не захотел. Наверное, они кричали слишком громко. И громкости их стонов вполне хватило для того чтобы мгновенно отрезвить опьяневший от оргазма мозг Бомонта и привлечь внимание маленького пациента. Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда захрипев, Хикс кончил, а обомлевший от ярости Бомонт, оттолкнул от себя альфу. Не обращая внимания на настырный стук и выпученные, явно от поддельного удивления глаза партнёра, Бомонт разъярённо засопел. Будь Хикс тюфяком и помельче размерами, он схватил бы того за горло и выдавил бы ответ собственными силами. Или же тупо отрезал его член. Так, в наказание. — Какого хрена ты не надел защиту? — в глазах Бомонта потемнело от гнева, а в черных туннелях его зрачков, Хикс лицезрел молнии. Они рвались наружу и, если сейчас не успокоить омегу, то непременно вырвутся и пронзят насквозь. — Я не успел, — прозвучало довольно жалко и не убедительно. Бомонт несдержанно выругался. Возможно, он даже хотел влепить ему пощечину, но в какой-то момент передумав, словами ударил по другому больному месту Хикса: — так и знай. Я сделаю аборт. И глазом не моргну. Хикс молча уставился в пол. Его план провалился: Бомонт не бросает слова на ветер. — Тебе тридцать два, — наконец, угрюмо произнёс альфа, — пора задумываться о будущем, а ты только и делаешь, что работаешь и работаешь. — Я не хочу ни детей, ни мужа и ничего, что так или иначе с этим связано, — надев штаны и халат, Бомонт окатил Хикса презрительным взглядом, — и с тобой я больше не хочу иметь ничего общего. Для меня ты сдох. С этими грубыми словами, Бомонт распахнул дверь, пропуская в палату маленького, напуганного мальчика. — Погоди! Но Бомонт его уже не слышал. Хлопнув дверью так, что в ушах Хикса неприятно зазвенело, а мальчик, подпрыгнув на месте, икнул, он ускорил шаг, заворачивая за мрачный, затянутый чернотой ночи угол. *** Бар «Веснушка», как правило, закрывался в четыре утра. Тухлое, безрадостное местечко, куда со всех щелей города стекалось разного рода отребье — наркоманы, алкоголики, обкуренные проститутки и их сутенеры, воры, убийцы, словом, все те, чья жизнь не удалась и покатилась в тартарары — все они любили «Веснушку» и часто там засиживались до его закрытия. Бомонт, может, и не любил этот бар, в особенности людей, которые после попойки попадали в лапы его клиники, но всё равно захаживал туда, заказывая у бармена бокал своего любимого вина. Постояльцев «Веснушки» он знал и не боялся. Многих из них Бомонт неоднократно вытаскивал с того света и они, в знак благодарности, его не трогали. Кое-кто даже защищал от новых посетителей. Например, наркоман Эрик, по уши, безответно в него влюблённый. Эрику было всего двадцать лет, десять из которых он провёл под иглой. Родители Эрика, царствие им небесное, подсадили мальчишку на дурь, когда тому едва исполнилось десять. По рассказам Эрика, девственность он потерял в двенадцать, по вине тех же родителей: на день рождение сына, те вызвали проститутку, кривобокого омегу, дешёвого, второсортного и ВИЧ-положительного. И как следствие, вместе с девственностью, Эрик лишился здоровья, смысла жить и искать приличную работу. Каким образом Эрик находил средства для лечения своего недуга — оставалось для Бомонта загадкой. Да и знать ему это было не обязательно. Но этой ночью в «Веснушке» не было Эрика. Зато был Алан. Алан — первый и, наверное, единственный в кого по-настоящему когда-то влюбился Бомонт. А ещё Алан когда-то заставил его влюбиться в себя. Медленно и мучительно. Под дулом бесконечных унижений, пыток и нездорового секса. Они познакомились в песочнице. На тот момент, Алану было около двадцати. Он частенько зависал в барах, таких как «Веснушка», однако жертв всегда искал на детских площадках, где шансы найти то, что он ищет и хочет, увеличивались. И на одной из детских площадок, Алан и заметил одиноко сидящего, оставленного неосторожными и невнимательными родителями Бомонта. Маленький Бомонт же, увидев красивого парня с яркими голубыми волосами, розовой сахарной ватой в руке и широкой белоснежной улыбкой, сразу попался на крючок к маньяку и сидел на нём больше десятилетия. Почти как на наркотиках, только вместо иглы был член, а вызывающего зависимость вещества — Алан. Сначала это были невинные забавы: Алан играл с ним, кормил вкусной пиццей, внимательно слушал всякий бред, сказанный трёхлетним ребёнком и только иногда, будто нечаянно, прикасался к частям его тела — руке, ноге, спине. Бомонт даже не понимал, что к нему пристают и порой сам тёрся о маньяка, лип к нему и позволял что-то с собой делать. Опять-же, ненормальное, но по-прежнему невинное занятие, потому что всю свою грязную сущность, Алан показал ему несколькими годами позднее. До тех пор, Алан лишь мечтал. Когда Бомонту исполнилось семь лет, прикосновения больше не были «случайны» и Алан открыто стал ему объяснять, как устроен взрослый, аморальный мир. Где чьё место и что нужно делать, чтобы не гневить взрослых. Вкусная пицца закончилась, безобидные игры завершились и началась мучительная пытка, длинною в бесконечность. Лишь годы спустя, по приезду дяди Бомонта — детектива Джонса — насилие прекратилось. Алана поймали и упекли в тюрьму. А Бомонт, влюблённый в маньяка, кажется навсегда остался с моральными травмами, без всяких понятий «как же устроен взрослый мир и где место выдрессированному омеге». Заметив Алана — тот за пятнадцать лет практически не изменился: даже после тюрьмы, выглядел на тридцать и волосы красил в голубой — Бомонт резко остановился. Воспоминания нахлынули горячей волной, по спине прошелся холодок. Его до сих пор тянуло к этому ублюдку. Ему всё так же хотелось, чтобы он — и только он, Алан — отхлыстал его по заднице, а потом, опустив на колени, приказал сосать свой вонючий, маленький член. Поморщив нос, Бомонт выдохнул. Приступ подойти к, видимо освобожденному, заключённому прошёл. — Бо? Бомонта передёрнуло. Только Алан его так называл. Мерзким, от которого подступала рвота прозвищем «Бо». — Привет, сучка! Что, даже не подойдешь поздороваться? А, Бо? Проигнорировав Алана, Бомонт сел за свободный столик. Почему он сразу не ушёл, пока был не замечен? Потому что был до сих пор влюблён и надеялся, что Алан сам к нему подойдёт. — Ну ты сучка, Бо. Алан упал рядом и громко втянул ноздрями воздух. — И пахнешь так, словно тебя никто не трахал пятнадцать лет. Не молчи, Бо. Скажи мне хоть что-нибудь. — Пошёл ты, — Бомонт решительно посмотрел в чёрные глаза насильника. Сплюнув в сторону Бомонта и резким движением руки, схватив его за горло, Алан злобно усмехнулся. — Хочешь я при всех тебя здесь оттрахаю, а потом убью? Засуну в тебя руку, будешь визжать. Напичкаю таблетками, чтобы у тебя встал, дам тебя распробовать другим. А когда ты весь в нашей конче поползёшь к двери, голый, с раздолбанной дыркой, на дрожащих коленках, я возьму и перережу тебе глотку, изнасилованный труп суну в багажник и отвезу в лес. Хочешь, так, а, Бо? Не успел Бомонт рта открыть, чтобы в очередной раз послать обезумевшего альфу куда подальше, щёку ему обожгла пощечина. Застонав, Бомонт вытаращился на Алана, желая лишь одного. Чтобы тот умер. Немедленно. — Сука недоделанная, — Алан опустил свободную руку на бедро омеги, скользнул в бок, к ширинке и сжимал его член, — я из-за твоего дядюшки пятнадцать ёбаных лет трахал воздух и жирные, волосатые задницы заключённых. Херово, что твой дядя сдох раньше, чем я вышел из тюрьмы. Тогда бы я отымел его попку, а не твою. — Отстань от него, — бармен неохотно кашлянул, привлекая к себе внимание, — трахнешь его дома, а сейчас не пугай народ. Алан, засопев, разжал пальцы, отпуская покрасневшее от напряжения лицо Бомонта. Так же он неохотно освободил его член. — Ты прав, бармен. Возьму с собой парочку человек и дома накажу эту дрянь. А ты, Бо, далеко не уходи. Найду парней и трахну тебя во все щели. Бомонт прикусил губу. Подсознательно, всё его тело готовилось к рывку, к двери машины. Но маленький мальчик внутри него запрещал двигаться, дышать и думать. Кто-то взял его за руку — Бомонт закрыл глаза, ожидая, что этот кто-то сейчас его ударит. Сил сопротивляться у него не было. Да и желания. Алан всё равно его найдёт. — Что ты творишь? Почему не ушёл? Эрик ошарашенно тащил его через черный вход на улицу. — А? — Да очнись же ты! Перетрудился? Бомонт качнул головой. Слабый ветерок немного провёл его в порядок, однако сильный запах Алана не прекращал погоню и настигал его всякий раз, когда он начинал хоть что-то соображать. — Бомонт. Эрик остановился возле помойки и прижал Бомонта к стене. — Что с тобой? — Отпусти. Наконец, Алан вылетел из головы омеги и тот смог нормально задышать. Оттолкнув от себя Эрика, Бомонт взглянул на спасителя. — Что тебе надо? — но вместо благодарности, Бомонт поступил как обычно. Нахамил. — До того, как ты пришёл в «Веснушку» этот ненормальный тебя искал. — Его зовут Алан. И он, вроде как, мой хозяин. — Чего? — теперь пришла очередь удивляться Эрику. — Ты что такое несешь… — Долгая история, — Бомонт вздохнул, — он искал себе секс-раба и он его себе нашёл. — Бред… — Как есть. Родители согласились отдать меня на воспитание к Алану и Алан отравлял мой мозг своим запахом. В конце концов, у него получилось привязать меня к себе. Пока не пришёл дядя… Он застукал нас в комнате и Алан тотчас был арестован. — И тут он вышел… Эрик покачал головой — Я не позволю ему тебя снова обидеть. На улице было так темно, что Бомонт не сразу увидел блеск бутылки. В следующий миг, Эрик рухнул навзничь, а двое крепкого телосложения мужчин, схватив его за руки, скрутили, заставляя корчиться от боли. Третий здоровяк, вцепившись ему в волосы, откинул голову назад, к фонарному столбу, чтобы последний из их компании, смог увидеть напуганное лицо омеги. — А Эрик, наш ВИЧ-положительный, трахнет тебя последним, — Алан кровожадно усмехнулся, — вижу, что хочет, только вот давалка не даёт. Пнув Эрика, Алан махнул своей компании, указывая на белый фургон. — Сейчас поговорю с Эриком, а вы разденьте и свяжите нашего диагноста. Это, — Алан протянул пакетик с белым порошком, — засипите ему в нос и рот. Едем в лес. *** Сопротивляться не было смысла. Хватку двух, стокилограммовых амбалов было не одолеть и Бомонту оставалось только смотреть, как третий амбал снимает с него одежду. Машина, с жутким скрипом колёс, сорвалась с места, вероятно Алан был уже внутри и мчал к лесу. Бомонт прикрыл глаза. Этой ночью он умрёт, Алан не оставит его в живых, никогда. Сердце диагноста дрогнуло: как жаль, что он не попрощался со всеми своими коллегами, в особенности, с Хиксом. И как жаль, что Хикса нет сейчас рядом…