Beautiful in White

      В просторное окно врывается прохладный октябрьский ветер, задувая полупрозрачные занавески, и густо наполняет комнату ароматами леса и тлеющей листвы. Эта осень кажется особенно холодной: обычно в такое время года в воздухе еще слышатся отголоски жаркого лета, но сейчас изморозь туго давит на виски.       Или, может, Юнги это просто кажется.       Он сидит напротив большого кристально отполированного зеркала, ожидая, пока специально нанятая стилистка не сделает из него настоящую фарфоровую куклу. Он и так выглядел бледнее керамогранита, а с этими слоями пудры и тонального крема вообще кажется неживым — таким, каким он, собственно, и является.       Декорация. Греческая статуя. Пустая человеческая оболочка, лишенная какой-либо способности чувствовать жизнь.       А этот день, вообще-то, должен был стать самым счастливым.       — «Сегодня в прекраснейшем городе Руан на побережье великой Сены состоится свадьба тысячелетия», — восторженно тараторит ведущая новостей местного радио. — «Мин Юнги, любимый сын величайшего корейско-французского режиссера господина Мина, сочетается узами брака со своей возлюбленной…»       Юнги со всей силы ударяет по приемнику, заставляя его замолчать. Больше всего в жизни он ненавидит тот факт, что он билингв и понимает этот гребаный французский.       Лучше бы он вообще ничего не понимал.       Лучше бы он не видел, не слышал и не дышал, потому что все это напоминает ему о том, что до рокового момента остаются считанные минуты. Впервые для него время ощущается столь физически — как дробленый кварц в песочных часах, каждая крупица которого становится дороже и важнее предыдущей. Он жаждет его удержать, пытается собрать секундными крошками на подушечках пальцев, но ничего не получается.       Он уже проиграл. Уже сел на поезд по направлению в пропасть.       И от этого сердце болит так сильно, что разрывается в клочья.       Только спустя пару минут он понимает, что все это время в помещении царила тягостная тишина. Юнги смотрит на стилистку, которая немым взглядом спрашивает у него, что случилось, и просто отмахивается от нее рукой.       — Думаю, с меня достаточно, — говорит он по-французски, как бы намекая, что ему нужно побыть в одиночестве. Девушка его мгновенно понимает и покидает комнату жениха, не забыв сказать, что Юнги потрясающе выглядит.       После того, как дверь закрывается, Юнги вновь смотрится в зеркало.       Молод, одет как с иголочки и совершенно разбит изнутри.       Действительно потрясающе.       С улицы начинают доноситься приглушенные голоса, и Юнги осторожно смотрит вниз сквозь вьющиеся занавески. В георгиновый сад постепенно приезжают гости: роскошные актрисы, которые играли эпизодические роли у его отца, и пожилые джентльмены, горящие желанием скорее закурить трубку и побеседовать о работах Мельвиля. Из родственников на свадьбу были приглашены единицы — потому что это светское мероприятие, а не простая попойка, как говорил его отец.       Юнги тошнит от этого пафоса и всей фальши, мелькающей в каждом рукопожатии и поцелуе руки.       Но он продолжает смотреть в окно.       Ему просто необходимо его увидеть.       — Тук-тук-тук, — звонко раздается из-за открывающейся двери. — Не помешал наслаждаться холостой жизнью, Ю-ю?       Сердце Юнги пронзает током от знакомого голоса.       Он резко оборачивается.       — Хосок.       Несмотря на то, что внутри было достаточно светло благодаря большим окнам, Юнги кажется, что он прозрел только сейчас, когда Хосок, его самый лучший в мире друг, зашел в его крохотную комнату. Он выглядит исключительно чудесно: черный отглаженный смокинг, бледно-розовый платочек в кармашке и прекрасная, ослепительная улыбка.       Которая становится шире с каждым шагом, который он делает навстречу Юнги, чтобы обнять его и по-доброму похлопать по спине.       — Поздравляю тебя, друг. Я очень рад, что могу присутствовать на твоей свадьбе.       Он бесподобен. Изумителен. Он красивее всего, что только может быть на этой свадьбе.       Аромат его одеколона резко ударяет в ноздри, и Юнги даже на миг забывает, как дышать.       — Вау, тебя снова уложили бриолином, — отмечает Хосок, показывая пальцем на чужие волосы. — Помнится, ты клялся больше никогда этого не делать, когда мы вдвоем перекрасились в блонд.       — Меня заставили, — смущенно бурчит Юнги, жмуря нос. Его наизнанку выворачивает, когда до него доходит, что говорит он это совсем не о прическе.       — Брось, я просто шучу, — младший мягко улыбается и аккуратно поправляет плечики его пиджака. — Тебе очень идет. Ты прекрасно смотришься в белом.       Юнги поднимает взгляд и завороженно смотрит в его глаза. Он помнит, как никто — ни его родители, ни стилисты, ни даже будущая жена — не поддержали его желание надеть белый костюм. Говорили, что это будет смотреться вульгарно и затмевать красоту свадебного платья невесты.       Но Юнги так же помнит и то, как однажды его лучший друг Хосок одолжил ему свой белый пиджак в холодный вечер. И как на все возражения Юнги он ответил: «Твой папа убьет меня, если ты заболеешь. И мне не холодно! А тебе, вообще-то, очень идет белый цвет, знаешь?»       Поэтому это стало своеобразным актом смирения.       Если уж и жениться по расчету, то только в белом.       Потому что Хосок сказал, что ему идет этот цвет.       — Где твоя бутоньерка? — прерывает тишину Хосок, начиная судорожно бегать глазами по туалетному столику. — Будет неприятно, если ты забудешь столь важный свадебный атрибут.       Юнги наблюдает за тем, как Хосок аккуратно распаковывает бледно-розовую бутоньерку в виде георгина, и горькие воспоминания о тех днях наваливаются на него снежной лавиной.       О том счастливом мгновении, когда Хосок стал его первым во Франции другом, с которым он мог разговаривать на корейском. Который слушал тех же андеграундных рэперов, который не любил те же фильмы Гаспара Ноэ и который всегда был готов сорваться с ним на край света. Они были завсегдатаями всех вечеринок; даже несмотря на то, что отец яро наставлял Юнги общаться только с детьми других легенд кинематографа, он его не слушал и предпочитал веселиться с Хосоком — с обычным сыном обычных мигрантов, у которого были обычные цели и мечты.       Среди всей этой вычурности и грязи Хосок был самым настоящим ангелом во плоти.       Возможно, поэтому Юнги влюбился в него так быстро.       Осознание, что он хочет Хосока поцеловать, накрыло его совсем внезапно, когда они вместе сидели на краю Сены и затягивались одним косяком на двоих. Младший безумно много смеялся и рассказывал что-то про то, какой нелепый концепт взят за основу «Входа в пустоту», а Юнги, закутавшись в его белый пиджак, не мог перестать смотреть на его губы. Они горели пожаром от света фонаря и бесконечных покусываний — казались вишенкой на самом сладком парижском парфе. И старшему так хотелось их коснуться, так хотелось попробовать их мягкость на вкус, что он почти уронил травку прямо в реку.       — Ю-ю, ты чего такой неловкий? — с тихим мычанием поинтересовался уже весьма обкуренный Хосок. — Влюбился, что ли?       Юнги полыхал изнутри.       Влюбился. Влюбился в своего лучшего друга, который является парнем и который никогда не полюбит в ответ.       Это был первый раз, когда Юнги мастурбировал в душе с конкретным образом в мысленной киноленте.       — Я никогда не делал этого раньше, — признается Хосок, подходя к нему ближе с украшением в руках. — Но, как твой шафер, я постараюсь сделать все в лучшем виде. Чтобы ты был самым красивым женихом этого города.       У Юнги вот-вот случится нервный срыв.       Хосок совершенно не нравился отцу Юнги, и это было вопиющим проявлениям безвкусия с его стороны. Юнги просто не понимал, как его отец — великий творец и икона отечественного кинематографа — мог ни черта не смыслить в настоящем искусстве. Потому что именно этим Хосок и был: безукоризненным, потрясающим, абсолютно чистым и ласковым человеком, который нес в себе только добро и солнечный свет. Он являлся предметом постоянных ссор отца с неугомонным сыном, и это был не простой конфликт интересов: за Хосока и право с ним дружить Юнги собирался драться не на жизнь, а на смерть. Он готов был даже пожертвовать своим известным именем и остаться никем.       — Он для тебя не просто друг, — с отвращенным видом заключил его отец после очередной разбитой тарелки. — Ты готов стать никем ради него, потому что для тебя он значит все.       После этого он заявил, что у мирового режиссера не может быть сына-гея, и что он немедленно выбьет эту дурь из его головы.       Юнги содрогался от ужаса, боясь, что этот обезумевший от славы старик что-то сотворит с ни в чем не виновным Хосоком. Он переживал, что тот причинит вред ему или его семье, и что он больше никогда его не увидит.       Но господин Мин ничего ему не сделал. Не стал пачкать руки.       И просто представил Юнги дочь одного из своих сценаристов, по совместительству его будущую жену.       Для Юнги это было втройне хуже смерти.       Он пытался сопротивляться, пытался достучаться до отца словами, что так не поступают с родными детьми, но тот даже слушать его не желал — у господина Мина на кону стояли репутация, слава и честь фамилии Мин.       И вот Юнги здесь. Стоит в роли жениха тысячелетия и просто наблюдает, как его возлюбленный помогает ему собраться на свадьбу.       На свадьбу не с ним.       — Вот, замечательно, — Хосок гордо улыбается результатам своего труда. — Фейсбук и Твиттер упадут, когда твои фото окажутся в Интернете.       Юнги не хочет. Не хочет, чтобы его фотографировали, не хочет, чтобы его женили, не хочет вообще никуда идти. Он отдаст все за то, чтобы остаться здесь, в этой маленькой комнате вместе с Хосоком, чтобы он смотрел на него вот так — абсолютно мягко и нежно, как смотрел с тех самых пор, как они познакомились.       Он бы пошел за ним на край света, жил бы в пещере и питался лишь утренней росой — главное, чтобы с ним, чтобы вечность встретила его в хосоковых теплых объятиях. Он никогда не желал большего, даже будучи рожденным в богатой семье; для него единственной наградой и путеводной звездой был только этот добрый мальчик с сияющими, как метеоры, глазами.       Если бы Хосок любил его тоже, Юнги знает, что сбежал бы с ним, не задумываясь.       Но для него он просто лучший друг.       Поэтому у Юнги даже не может быть надежды.       Старший поднимает взгляд и молча любуется чужим идеальным лицом. Хосок тоже молчит, сложив руки в карманы — ну как же он красив, как же много упустил кинематограф, не позвав его ни в одну свою картину. Юнги это возмущало, и он однажды предложил Хосоку снять свой собственный — они были жутко пьяными и запредельно счастливыми, провожая летний день в приречной беседке, поэтому младший охотно согласился исполнить главную роль.       Он танцевал в сиянии заката и казался сотканным из золота на обрывках киноленты.       — Господин режиссер, — слегка заплетающимся языком зовет его Хосок, смотря прямо на Юнги через объектив старой камеры. — Ой, то есть, господин Ю-ю…. Что мне нужно сделать, чтобы попасть в Голливуд?       Юнги звонко смеется, подмигивая.       — Полагаю, показать все, на что вы способны, господин актер.       Хосок вкрадчиво приближается к камере, и Юнги вдруг поднимает голову. Расстояние между ними можно измерить взмахом крыльев бабочки.       — Все, на что я способен? — тихо переспрашивает Хосок на корейском. — Знаете, ради вас я способен на многое.       Юнги опьяненно таращится на его губы. Он не может сопротивляться своим внутренним воплям и слегка смачивает свои языком.       — …на что именно?       Их губы врезаются друг в друга, и пленочная лента выпадает из камеры.       Этот поцелуй становится первым и самым незабываемым откровением в мире. Он оглушает, заставляет забыть о существовании отца, Гаспара Ноэ и всей гребаной Франции — сжимает вселенную в одной маленькой точке, где есть только закат и губы Хосока, что касаются юнгиевых так, словно они — все, о чем он когда-либо мечтал. Юнги крепко прижимает его за рубашку, чтобы растворить в себе, сделать его частью собственной сущности — и Хосок покоряется этой силе, яростно впаивает свою жизнь в его губы и заставляет старшего чувствовать себя парящим на небесах. Они целуются в лучах засыпающего солнца, и жизнь впервые обретает смысл.       На следующий день Хосок об этом забывает, и смысл жизни Юнги растворяется в пустоте.       Юнги бы тоже хотел забыть, но даже при колоссальных усилиях не сможет. Просто физически невозможно забыть о том человеке, который оказался квинтэссенцией всего, о чем срывает голос мировое искусство. Кинофильмы, книги, музыкальные композиции, скульптуры — все это гниет в сырой земле по сравнению с тем, как ощущались губы Хосока на его собственных.       Юнги смотрит на них сейчас, все еще уверенный, что готов стать их вечным рабом. Готов возвести храмы и цивилизации в их честь, потому что это то, чего Хосок по-настоящему заслуживает.       В эту секунду, в прохладной от осеннего ветра комнате, Юнги любит Хосока так невероятно сильно, что просто не знает, как будет без него жить.       А Хосок просто мягко улыбается.       Он кажется воплощением Святого Грааля в бытии.       — Похоже, церемония вот-вот начнется, — он поглядывает на свои часы, после чего подставляет Юнги руку. — Пойдем, Ю-ю?       Юнги до крови сжимает кулаки, чтобы не закричать от отчаяния.       Этот день должен был быть самым счастливым.       Этот день должен был стать торжеством вечной и всепоглощающей нежности, но вся правда вот в чем: сейчас Юнги идет под руку с любовью всей своей жизни, чтобы расстаться с ним навсегда.       Когда церемония заканчивается и когда начинается полноценное празднество, Хосок отходит в тлеющий сад, чтобы немного покурить. Он достает сигарету из внутреннего кармана пиджака и вместе с ней прихватывает еще кое-что, что носит с собой всегда, у самого-самого сердца.       Маленькую пленку из старой камеры.       Той самой камеры, на которую Юнги снял свой первый фильм с Хосоком в главной роли.       Хосок горько усмехается.       Он никогда не забывал.