Соль

И вознес юноша тонкой рукой острый кинжал над грудью хрипящего отца святого. Брюзжащая кровь приятно растекалась по телу, капая с подбородка на шею, со вздувшимися от адреналина узорчатыми венами, и теплыми дорожками спускалась ниже, пачкая еще совсем молодое тело под черной сутаной. Теплые брызги окрашивали кожу румянцем, коего не было видно уже давно из-за нездоровой зелены прогнившей души, которая так и норовила пробиться сквозь тонкую кожу, ибо нутро человеческое никогда не умирает бесследно. Снова и снова вонзался металл с характерным хрустом, разрывая старые, одряхлевшие мышцы. Глухим стуком отдавалось падение каждой капли, когда-то родной и любимой крови, что после обряда слияния искоренила невинность и чистоту смешавшись с кровью иной, еще молодой и к смешению этому не готовой. Воспоминания о ночах тех по сей день ужасными видениями стояли пред глазами – от них безбожно ломило тело, все внутри горело, словно в чистилище и чужие касания отпечатывались на нежной коже отвратительным клеймом. Храм наполнял истерический смех и сладкий запах влажного металла. Звон хохота переходил в истошный крик, разрывающий на лоскуты лёгкие, и снова симфонией переливался в звуки, больше походящие на последние издыхания утопающего в своей же грязи существа ничтожного. Золотые колосья волос слиплись, пока руки не переставая двигались то вверх, то вниз, снова и снова вонзаясь, словно вросшим острием, в грудь и живот когда-то родного человека. В глазах отражался то синий, то красный свет, что бился в окна старого пасторства, а внутри было лишь два тела на дряхлом алтаре и лишь одно пока еще дышало. Парень с глупой улыбкой сидел над трупом , пока слезы, смешиваясь с кровью, что начала густеть, капали на рваные раны изодранной плоти. Ладони выронили кинжал, и тот упал точно в проделанную ранее руками сына божьего безобразную груду мяса. Красно-синий свет, сменяющийся ежесекундно, давил на больное сознание, заставляя губы то сжиматься, то расплываться в истеричной усмешке, пока с глаз все так же, одна за другой падали остатки кристальной чистоты. Но и они очернялись чужой кровью. Мальчик старался стереть эту грязь, все больше и больше пачкая лицо рубиновой водой. В гнилой душе своей он был все тем же двенадцатилетним мальчишкой, что впервые полюбил и за любовь свою был строго осуждён. — Пытался...Я пытался..пытался!!!.. – голос срывался на истошный крик, он же сдавливался немногочисленными остатками сознания и рассудка, обращаясь в грудной, изодранный стон, наполненный страхом и сладострастием отвращения к бытию. Тяжелые деревянные двери с грохотом отворились. Видимо Господь, все же, решил наконец забрать все еще юного мученика под свое крыло, за те страдания, что были ему представлены. Но парниша, почему-то, так и не встал с колен.