Когда Луна заплачет кровью

      Я помню, как меня швыряло из стороны в сторону. Помню, как еле дополз до дома, уже на четвереньках поднимаясь по лестнице на нужный этаж, к своей двери. Как нервно и долго ковырял ключом в замочной скважине, как мама открыла дверь первее, чем я успел закончить открывать её самостоятельно. И окинула меня тем странным полным ужаса взглядом. Да, я был весь в пыли, в какой-то уличной грязи — мой прогулочный зелёный свитер со штанами были порваны (а вот как произошло это, я точно не знаю). Думаю, я просто падал по пути домой…       А дома мама смотрела на меня более, чем необычно. Я даже хотел спросить «что не так?», но разве был смысл?

Я знал, что не так.

      Помимо всей той грязи и пыли, я имел следы какого-то мерзкого серо-малинового цвета. И не только на одежде. Где-то и руки измазались, и даже лицо. Я тогда боялся посмотреться в зеркало, чёрт, а надо было… Может быть, тогда бы я и понял, каким стал? Может быть тогда, я бы мог ещё остановиться? Возможно.       Изуку был из тех парней, кто обожал размышления перед сном. Любил поворачиваться по десять раз на другой бок, чтобы подобрать идеальную позу для сна; хотя никогда не спал по-настоящему. Любил развалиться и расслабиться. Любил поднять, лишённые былого блеска, глаза в тёмный потолок и подумать о том, что будет делать завтра. Если бы только ещё не это гнетущее постоянное чувство какой-то внутренней тревожности, переплетающейся с виной, и обжигающее изнутри злющее пламя.       — Приручить дракона сложно? — именно такой образ и представлялся в голове Мидории, когда в очередной раз всё горело изнутри.       Нашёл новую тему для размышлений, чтобы хотя бы ненадолго свалить от мерзких воспоминаний. О да, гораздо проще подумать о каком-то бреде, чем о произошедших катастрофах прошлого и размышлять о примерно таких же по масштабу в будущем.       Совсем скоро уже отключится, а всё ещё печёт. Внутри болит, всё сводит и выворачивается наизнанку, крутит и рвёт. А больше всего обжигает… Неосознанно, или просто не специально, по неопытности обжигает сам себя изнутри этим адским блядским пламенем Хакай. Наверное, наказывая так себя за все те грехи?       Засыпает. Во сне выглядит так мило, беззащитно, беззаботно. Кто-нибудь, убейте уже эту машину для убийств, пока у вас появился хоть малейший шанс!       И ему снится сон. От которого он вновь проснётся через несколько минут, потому что он не умеет спать. Каждую ночь одно и то же.       А снится ему, как он улыбается матери в ответ на её странную ухмылку в его сторону, и не понимает как, но загорается во всю силу. А снится ему, как он жжётся сам об своё пламя, неконтролируемое, уничтожающее, жестокое.       И как в прошлый раз, тогда, на улице, машет руками в стороны от накатившей паники. А огонь отлетает во все стороны, но не приживается ни на чём, кроме как на теле собственной матери, в одно мгновение расползаясь на коже, будто та уже была смазана керосином.       Снится ему, как она кричит, а он не может ничего сделать. А потом просто закрывает глаза, напрягая что-то внутри себя. Поднимает веки, а матери больше перед ним нет. Только груда непонятного сгустка серо-малинового цвета расползается во все стороны на полу. Изуку морщит лоб в гармошку, и не может принять, что это месиво — и есть его мать… Не может принять, просто взахлёб рыдает, бегает по квартире, постоянно перешагивая эту непонятную кучу останков и зовёт её. Но Инко больше не приходит, не отзывается, а самое главное — не плачет.       Мидория старательно избегает зеркал в доме, чтобы не смотреться на себя; просто не хотел. Он примерно представлял как он может выглядеть — как обычно. Нет. Мидория выглядел отвратительно. Всего меньше часа прошло с убийства трёх хулиганов, докопавшихся до него в соседнем квартале; Изуку просто захотел испытать причуду, ведь он — защищался. Он скажет в полиции, что это была самозащита, верно? А ещё он скажет, что убил двух патрулирующих полицейских случайно. Он скажет, что это было не специально (так и было). Он просто испугался, когда его хотели повязать. Он просто ненамеренно выпустил пламя Хакай за пределы своего тела, обжигая их.       Он видел, что все горели. Мидория понял, что преступники, скорее всего, уже отдали свои души богу, а полицейские продолжали упорно кататься по земле, оглушая своими воплями, желая хоть немного потушить этот жгучий, испепеляющий всё живое, огонь. Мидории стало их жаль, он хотел помочь всеми силами! Он что-то пытался делать внутри себя, запускать какие-то процессы управления причудой, но это всё было настолько в новинку, что Мидория выключал причуду не в ту сторону. Он максимализировал свой урон, вместо гашения огня. И чужие тела трескались и разрушались. Оба с разной силой и временем. Изуку смотрел на это, он увидел всё своими глазами, которые были полны отчаяния и страха. Он только закрыл свой рот рукой от ужаса, дотронулся до одного из разрушенных его же силой людей и на руке остался гадкий, мерзкий след чьей-то угасшей в одно мгновение плоти. Что-то мерзкое, мягкое, что-то со следами крови. Такой след оставляют после себя разлагающиеся существа. И Мидория дотронулся к такому. Его ежесекундно вырвало всем съеденным не так давно.       Изуку Мидория проснулся. Он не взрывался в истерике, не обливался ледяным потом, не плакал, он просто безразлично поднял своё тело и сел. Наклонил голову вниз и в очередной раз размышлял, за что он заслужил видеть эти кошмары каждую ночь? За что, если путь уже был предзнаменован? За что, если кармы не существует? Так думал Изуку Мидория. Он думал, что кармы не существует, поэтому отныне — кармой является он сам.       А ещё Мидории очень нравилось, ещё состоя в лиге злодеев, иногда на стычках намеренно давать задеть себя. Ему нравилось, когда кто-то оскорблял его всяко разно, когда кто-то пытался поранить его ножом, когда в него стреляли, оставляя дыры в разных частях тела. Мидории нравилось флиртовать со смертью. Он знал, что она любит его своей извращённой любовью как никого другого на этом свете. Ему нравилось в безумных агониях преподносить подарки своей возлюбленной — смерти. Ему нравилось, что его ценили в лиге злодеев, что Все-за-Одного хвалил и Томура ревновал к своему учителю, а временами, вылавливал, зажимая в угол и пытаясь хотя бы немного приумерить этот лидирующий, злодейский пыл.       Сначала Изуку вступил в лигу злодеев, потому что думал, что он — злодей. Он — убийца, его причуда — сущее зло. И человек, одаривший его этой силой оказался среди злодеев. С лукавой улыбкой Все-За-Одного поздравил Изуку с выходом на новый уровень, и с каждым последующим всё больше переживал. Потому что Мидория вышел за свой предел очень быстро. По сути, он даже не старался — сначала он просто развлекался с причудой, пытаясь выяснить её максимальный уровень, а поняв, что она до одури сильна, просто дал себе время отдохнуть, дал себе время поразвлекаться и войти в ещё большее доверие к злодеям.       Мидория всё ещё сидит с опущенной головой и не хочет вставать. Ещё тёмная ночь. В одной из высоток, укутанных тёмным густым туманом, притаился Изуку. Сидит одиноко, скинув с кровати одеяло, открывая своё тело кромешной тьме, в которой совсем не видно его покалеченного временем тела. Да и не только временем, чего там только не было… Многочисленные ожоги, рубцы и порезы, что никогда уже не заживут, следы от пуль, прошедших насквозь или же, глубоко вошедших в плоть, доставаемых большими усилиями сквозь боль и кровь. Бледный. Худощавый. Наполненный чёрной желчью собственных тёмных желаний и страданий. С плохо видящим левым глазом, пострадавшим на одной из разборок. С разодранным правым ухом чьей-то бешенной собакой, давно убитой, покоившейся за это с миром. Ранее такие яркие, нефритовые, постоянно переливающиеся на солнце разными оттенками зелёного, глаза выцвели. Жестоко окрасились блеклыми осветляющими красками. Он больше не улыбается глазами. В копне вечно выпадающих из-за стресса чёрных волос уже давно красуются белые проблески; это седина, проявившаяся ещё очень давно, возможно, даже с первых дней получения причуды, кто знает.       Мидория всё ещё сидит и мысли никак не отпускают эту загруженную голову.       Когда в лиге злодеев Томура Шигараки приказал впервые убить кого-то на полностью осознаваемом уровне, всё естество Изуку воспротивилось. Да и человек был такой… жалкий, что ли. Такой… Плаксивый. Просил о пощаде. Томура сказал, что это — предатель, он заслужил. Тогда Изуку ещё не был окрашен в багрово-красный, он сопротивлялся. Томура сжал его горло без пятого пальца, сказал, что не пожалеет о своём выборе, если позволил себе пустить такого слабака в свои ряды. И Изуку обжёг Томуру. Тогда, он впервые показал, что не лыком шит. Естественно, сию секунду погасил Хакай. Заставил Шигараки понервничать, а потом, разогревшись от его разъярённого взгляда принялся за жертву. Это был первый глоток свежей крови — видеть как на главе лиги злодеев красуется шрам, оставленный тобою, вызывает нехилое восхищение.       Тогда то Мидория и понял, что все мечты о героической судьбе — уже похоронены на заднем дворе и изъедены червями; нет их больше. Оставалось только идти дальше. Он попробовал устроить разнос. Он не знал как лучше поступать с предателями — старыми добрыми пытками холодным оружием, медленно проводимым по чужой тёплой коже, вонзаясь то немного, то на большую глубину, или по обыкновению — своим старым добрым блядским огнём, которым тоже можно нехило попытать кого-то? Мидория решил пробовать всё. А больше всего ему, естественно нравилось выжигать на противниках узоры, прожигать их насквозь, уничтожать по частям, особенно всех тех, кого он считал более грязными и жестокими людьми. Изуку Мидория убивал многих людей, но особое предпочтение, по прежнему, отдавал злодеям. Презрение, сотворённое ещё ранним детским сознанием, не отпускало. Он был среди них, он был такой же — но это совсем не мешало его желаниям творить своего рода «справедливость». Изуку не брезгал и других способов, особенно ему нравилось пытать тех, кто занимался подобным. Мидория знал, что они — жалкие трусы, отрезают чужие пальцы, вырывают зубы, глаза, бьют током. А самих порежь совсем чутка, так вопят больше всех. Мидория считает таких жалкими, потому что в отличие от них, сам всегда испытывает боль, и никогда не сможет перестать испытывать её. Пламя Хакай никогда не станет полностью подвластно ему. Он испугался этого огня, этой ответственности, и пламя — живое, оно почувствовало. И разве будет служить собака хозяину, который боится её?

***

      Я сидел прикованный к стулу, ко мне было подключено немереное количество проводов, мои плечи обжигал ток, пропускаемый по ним, я думал, что вот-вот сдохну, было больно. Но больно не настолько, чтобы можно было жаловаться на нетерпимость. Я слишком закалён своим проклятым, фиолетовым огнём, чтобы обращать внимание на такую боль, которая как щекотка. Я так думал… Пока не стал свидетелем, как какой-то тёмный, размытый силуэт подходит ко мне с каким-то шприцом.

— Да, блять! Отравите меня! Накачайте меня своим ядом, напоите меня кислотой, перережьте мне горло. Сделайте хоть что-нибудь, чтобы я сдох!

      Я сказал это с надеждой что вот-вот умру. В тот день у меня было плохое настроение, я опять не спал (я никогда не сплю), мне снился всё тот же сон… Всё тот же мамин крик. И я просыпаюсь без всяких эмоций. Я проявляю эмоции только когда занят чьим-то убийством, как же так получилось?

— А вам понять, какого это, чувствовать что-то лишь при чужих мучениях? Знаете ли вы это чувство?

      А потом в меня вкололи какую-то хрень. И только в последствии позднего пробуждения мне рассказали, что это был наш док, который всеми силами хотел сделать из меня идеальное оружие. Сука, а разве я не идеален и без его жалких технологий? Я, блять, лучше всех вас в этом ёбаном мире. И заслужил гораздо большего, чем быть обтыканным разной химией под его чутким присмотром. Даже Все-За-Одного был в шоке от этой новости. Естественно, пока новость дошла до этого засранца, с доктором я уже успел разобраться. Я дал ему прочувствовать свои же исследования. Накачал его из того же шприца и со смехом смотрел, как изо рта вырывается кровавая пена, а глаза залетают за орбиты. Кровь на глазах чернела, по всему телу выступали тёмные вены, кожа зеленела. Он ещё хрипел и подавал признаки жизни. Разве я монстр какой-то? Естественно я уничтожил его загнивающие останки как только понял, что бедняга сильно мучается от собственно созданной херни.

***

      Однажды Мидория загорелся желанием встретить на задании Каччана. Он видел не один раз в новостях, что он стал культовым героем. Что после получения геройской лицензии на первом курсе стал востребованным героем. И Изуку буквально гонялся по городу, выдумывая всё новые и новые бредовые идеи для разборок с кем-либо, лишь бы рядом оказался герой Бакуго Кацуки. Настолько уж перехватывало дыхание от одной мысли, что он увидит своего старого друга. Настолько сильно, что аж обжигало нутро, снова.       И вот, так оно и случилось. Внезапно и ничтожно грустно. Изуку своей причудой поджёг какого-то прохвоста, бесполезно стоявшего на пути лиги злодеев. Поджёг и разрушил до вязкой кровавой субстанции, полившейся на землю, растекающейся в разные стороны, а сзади такой знакомый раскатистый бас:

— Деку?

      Это был не Деку. Это был именно Изуку Мидория. Он восторженно обернулся, здороваясь с Каччаном во всю улыбку.       — Привет, Бакуго. Не думал, что ты узнаешь меня спустя столько лет, — Мидория не сдерживал восторга встречи.       Кривая улыбка, полная боли и тоски по прежним временам. К Бакуго он всегда испытывал исключительно противоречивые чувства: то ли какую-то дружескую солидарность, за то, что пытался ещё с самого детства объяснить ему, что Деку — не стать героем, то ли назойливое желание схватить за горло, приподнять повыше и со злобным оскалом заставить это тело перестать дышать за все те школьные унижения и оскорбления.       Безумная ухмылка от Деку ответила Бакуго на все вопросы, которые он к нему имел. Кацуки был нехило шокирован, он ожидал увидеть любого злодея мира за этой спиной. Любого, но не его. Бакуго не медля приготовился атаковать, он был обязан арестовать Изуку, но губы дрожали. Он хотел сказать многое — обругать, вразумить, оскорбить. Долгое тягостное молчание сменилось неконтролируемым смехом, вырвавшимся изо рта Мидории.       — Как все и говорили «так и не стал героем», не это ли ты мне хочешь сказать?       Одичалый взгляд зелёных, померкших глаз, заставил сердце Кацуки обливаться кровью. Бакуго откинул все свои мысли и вернулся в реальность, пустил в злодея взрывную волну, но Изуку даже не попытался избежать чужой атаки, он принял её, немного отодвинувшись назад под напором огненной волны. Он обжёгся, ощутил как лишается верхнего слоя кожи в некоторых местах, как этот "настоящий" огонь яростно обжигает своим жаром, но сжал зубы с кулаками, и высвободил фиолетовое пламя. Кацуки громко сглотнул слюны, чем честно признался в своём страхе перед Деку. Он не мог разглядеть ничего в этой дымовой завесе. Герой только надеялся, что она здорово откинула Деку, что он сейчас лишится сознания и не придётся продолжать этот бой. Герой хотел закончить с этим по-быстрому, чтобы не возвращаться в своё прошлое, где он — ещё другой. Не возвращаться туда, где он ещё не герой, не пытаться понять, что произошло с Изуку и почему он — злодей.       Мидория не зажигает Хакай ради забавы. Он всегда пользуется своим даром, пользуется им во благо. А что есть благо? Изуку считает старую месть, заслужившим её личностям — вполне себе благом.       Кацуки двинулся на шаг вперёд, когда дым стал медленно растворяться в воздухе, и на него, с детским, трепетным восторгом на лице, бросился Изуку, швыряя в героя свой огонь. Фиолетовое пламя охватило Кацуки, сильно обжигая, покрывая ожогами, волдырями, уничтожая кожные покровы, проникая в самую глубь. Уничтожая. Полностью. Так и действует пламя Хакай — жестокая, разрушительная сила. Тело болело, душа изнывала. Бакуго упал, сжавшись в комок, от разрушающей всё изнутри боли. В последний раз сквозь фиолетовые языки пламени, окружившие его тело, взглянул на стоявшего над ним Мидорию, который надрывался в истерике. Смеялся, но слёзы лились градом. Он плакал, потому что закрыл свою давнюю и старую цель. Он плакал, осознавая, что теперь раз и навсегда, уж точно, вышел на новую, бесповоротную дорогу будущих преступлений. Он ещё не убивал героев, и Бакуго у него первый. Герой подумал в последний раз о том, что он когда-то поступил неправильно — осуждая бедного беспричудного Изуку, доведя его моральное состояние до опустошения. Опустошённая оболочка — самая опасная. Её до предела можно заполнить ненавистью, безрассудностью, безумием. Так и произошло с Изуку Мидорией.

***

      Новости разрывались от произошедших событий:

Запрещённой организации «Лиги злодеев» — больше нет.

      А всё потому что учения от Пятна горящей стрелой вонзились в сердце Изуку. Только передуманные и перефразированные.

Не все заслуживают быть героями. Мир не заслуживает злодеев. Я уничтожу их всех. Я сделаю гораздо больше, чем этот безумный придурок. Я могу дать этому миру больше, чем он заслуживает. И дам. А в конце вы все охуеете от того, что я сотворил с вашим миром, как сильно я смог на него повлиять. Я сделаю так, что вы будете боготворить меня. Я помогу в борьбе с вашей извечной чумой, я — ваш чумной доктор.

      Изуку Мидория пошёл против своей же системы. Нет. Он просто ломал всё на своём пути. Ломал все стереотипы, устои, системы. Ломал даже свои, лишь бы удивить народ, показать, что он — больше, чем просто злодей с неимоверно сильной причудой. Он хотел быть героем, но не стал. Он стал злодеем, но это не значит, что он уважает их. Их идеологии и принципы. Полная обречённость ждала всех сопротивляющихся. Изуку сразу же пошёл с козырей и сделал то самое, о чём переживал Томура Шигараки и его любезный учитель — уничтожил альянс злодеев. И, непосредственно, самих лидеров. Какого же было приятно смотреть в лицо умирающего Все-За-Одного, который сам породил своё самое ценное и сильнейшее творение. Изуку стал слишком силён, слишком неконтролируем.       Что же случилось со мной на самом деле? А кто бы знал. Вероятно, мне просто надоело играться в этой песочнице, ограничивая себя и свои возможности? Я ведь могу больше. И я стал делать больше.       Этот огонь стал таким сильным и обжигающим, мне больно с ним жить. Никто не понимает этой боли, которую мне никак не унять внутри себя. Вы скажете — это чувство вины за содеянное, а я скажу — пошли вы нахуй. Это огонь. Это Хакай. Он настолько сильный и неконтролируемый, возможно, он просто живой и капризный, подстать своему хозяину. Я, наверное, ему не нравлюсь и он так это проявляет. Щипает меня своими искрами изнутри. Наверное, я скоро умру от боли, боже. Нужно срочно перевести эту боль.       И когда в этом мире уже осталось минимальное количество злодеев, среди которых не осталось никого достойного, кому бы он мог позволить хотя бы немного покалечить себя — он перешёл к этому делу сам, хотя и сильно ненавидел это. Ещё с малых лет думал, что заниматься самоуничтожением — чисто подростковый заёб. Что этим занимаются только детишки, желающие привлечь внимание к своей молодой, но уже израненной душе, калеча свою молодую, гладкую кожу. Но нет, пришлось тоже примкнуть к этому клубу подростковых самобичевателей. Только не в свои сладкие семнадцать, а свои горькие двадцать пять. В которые выглядит уже на все сорок. Со своими тёмными мешками под глазами, вечно искусанными в кровь тонкими, сухими губами, с этими тёмными, полным отсутствием мотивации жизни, глазами. И вот снова, уже не так горячо где-то в груди, потому что боль переключилась на бёдра, покрывающиеся неглубокими порезами, выпускающими маленькие капли крови, соединяющиеся и стекающими небольшими струйками вниз, на постель. Мидория хмурится, ведь ему только недавно перестелили свежую, и вот — она снова вся в крови. А потом Изуку осеняет, что так было всю жизнь. Всю жизнь за ним только красная, кровавая полоса…       Изуку ставит себе ультиматум — убрать всех злодеев в этом мире до следующей кровавой Луны. Изуку раньше много читал и интересовался всякими разными темами, в число которых входит и часть астрономии. Лунные циклы, парады планет, солнечные вспышки. Он буквально думал, что всё на этой земле зависит от космических колебаний. Ещё в подростковом возрасте он узнал забавную, но достаточно жуткую и поставившую всё на свои места вещь — когда на него напали трое хулиганов, когда причуда только была на пике принятия телом, в тот день было Лунное затмение. Та самая, злосчастная кровавая Луна. Изуку Мидория верил, что всё произошедшее — его судьба, только и всего. Как бы ни крути тот день, исход был бы одинаковым, когда Луна плакала кровью. А он совсем забыл, совсем не смотрел на небо в тот страшный день. И только в последствии узнал об этом всём.       Чёртов туман скрывал собой обзор на Луну, Мидория стоял у окна в котором не было видно ни-че-го. Стоял, и обещал себе закончить свою миссию, когда Луна снова заплачет кровью. Тогда, и только тогда Изуку Мидория сможет, наконец, заснуть спокойно.