Под кистью и пером

Маяк - "Тебе, моя любовь"

      Как же просто живется взрослым. Рассудительным, статным, серьезным, знающим ответы на любое «почему?» и «зачем?».       Просто так надо. Подними выше подбородок, окинь безразличным взглядом свои жалкие чувства и скажи, что на них нет времени. Наверное, так и правда жить чуточку легче, чем ощущать этот мир всей чистотой детской души. Лишь потому даже, что мир далеко не чистый, не детский и не душевный.       Именно такая мысль медленно тянулась от мозга к сердцу у маленького Сережи, чьи ножки несмелыми шагами мерили мрачные коридоры.       Детдом.       Слово, от которого пульс замедлялся и глаза превращались в лужи. Не верится. Это не правда, это глупые розыгрыши, попытка напугать — что угодно, но только не реальность. Так, по крайней мере, хотелось думать, но шершавая поверхность незнакомых стен, которая больно колола пальцы, убеждала, что это даже не страшный сон.              И с мыслями о том, как же просто живется взрослым, Сережа огибал пошатанные временем колонны главного зала вслед за высокой, иссохшей женщиной пожилого возраста. Старушка, по имени Мария Степановна, медленно, с шарканьем о потресканные половицы шла впереди мальчика и с совершенно каменным лицом разглядывала комнаты на пути, которые, видимо, ей уже до ужаса осточертели. Помутненным взглядом она лишь скользила по цифрам, нарисованным на дверях комнат черными маркерами, в поисках нужного номера. Иногда она оглядывалась назад и пусто смотрела на новопришедшего воспитанника, но делала это не так часто, чтобы не отвлекаться от пути к заветной комнате.       А может и потому, что разглядывать было совершенно нечего. Сережа был обычным мальчиком 10-ти лет, непримечательной внешности, одетый в коричневого цвета брюки и потасканную белую рубашку на два размера больше, еще и без двух пуговиц. На ногах черно-коричневые сандали на белый носочек, в руках маленький чемоданчик на железных застежках. Лицом он тоже не выделялся, и только ярко-рыжие волосы — отросшие и растрепанные — кое-как не давали Сереже стать незаметным, однотонным пятном. — Комната номер пять, Разумовский. Крайняя кровать слева.       Сережа испуганно мотнул головой, услышав холодный и строгий голос старушки, но когда сфокусировал и поднял взгляд, то она уже потеряла к нему всякий интерес и развернулась в обратную сторону.       Мальчик мялся на пороге в комнату около минуты, пока не решился приоткрыть дверь и несмело шагнуть в помещение под номером пять. Пятерка на двери была, в отличии от всех комнат, металлическая, а не нарисованная, и прибита ржавыми гвоздями, но это придавало обстановке еще более убитый вид.       В комнате было чуточку светлее, потому что она выходила на солнечную сторону. Забрызганные чем-то два окна в обрамлении темно-зеленых штор открывали вид на детскую площадку и въезд на территорию дома. Сережа подошел к одному из окон и взглянул на весело резвящихся детей на улице, которые бегали друг за другом, висли на больших ветвях деревьев рядом и пинали камушки в терпеливых, ждущих очередь на качели. Обычные дети, обычные занятия и, вроде бы, обычные эмоции. Но почему? Почему им не хочется плакать или грустно сидеть в комнате и бездумно мять края простыни, почему им здесь весело? Неужели к этому можно привыкнуть?       Сережа не понимал. Он смотрел на этих детей и сквозь них видел их судьбы — явно печальные и тяжелые, раз они привели их сюда. С такой судьбой нельзя остаться ребенком. Или все-таки можно?       Мальчик оторвался от окна и окинул взглядом остальную комнату. Она небольшая, всего шесть кроватей — три с одной стороны комнаты и три с другой. У каждой кровати тумбочка и у стены один большой шкаф без дверцы. Постели кое-как заправлены и лишь одна кровать — крайняя слева — идеально застелена стеганным покрывалом с птичками. Сережу передернуло.       Птицы.       Они летали, расправив крылья, по всему покрывалу, устремив свой взор куда-то в даль. И их было так много, что на этом небольшом тканевом полотне они чуть ли не сталкивались друг с другом.       Мальчик дрожащими руками скинул его с кровати и затолкал в поломанный шкаф, лишь бы не видеть этих жутких птиц. — Привет. Ты кто?       Сережа уже второй раз за день испуганно встряхнул головой, когда услышал из-за своей спины детский, но довольно низкий и серьёзный голос. Он медленно оглянулся назад и увидел мальчика в бело-серых шортах и грязноватой футболке. Это была детдомовская форма, такую все здесь носили. — Я... я Сережа. Мне тут... у меня тут кровать, — тихо проговорил мальчик, пятясь спиной к железной койке сзади. — Ты здесь жить будешь? — еще серьезнее спросил детдомовский, отчего у Сережи еще быстрее забилось сердце. — Не знаю.. да.. мне сказали, что моя комната номер пять, но.. это пятая комната? Я, может ошибся, я... — Да расслабься, пятая это. Я тоже тут обитаю, так что мы с тобой соседи теперь, — мальчик мягко улыбнулся и протянул худощавую руку Сереже, — я Олег Волков, будем знакомы.       Сережа недоверчиво покосился на руку нового знакомого и так же с опаской пожал ее, после чего еще ближе подошел к своей кровати. — Ты здесь это.. давно? — после минутного молчания спросил Сережа, отводя взгляд к окну. — Два года уже. Райское местечко на самом деле в отличии от привокзальной забегаловки, — Олег хмуро усмехнулся и тоже взглянул в окно, — Тепло, площадка, вон, есть. Подушка, какая никакая, а под головой мягко. Тебе тут понравится со временем. — Я не с привокзальной забегаловки, — мрачно ответил Сережа, — у меня дом был. — У тебя то, может, и был. А у меня нет. И кроме привокзальной забегаловки идти больше было некуда. А здесь... здесь по случайности оказаться было большой удачей. — Хочешь сказать, здесь хорошо? — Нет. Но и не плохо, а это самое главное. Всегда может быть хуже.       Оба замолчали. Сережа снова взглянул на детей на улице, которые устроили какую-то потасовку за место на качелях, и устало вздохнул. Последние полторы недели были тяжелыми и бессонными, поэтому кровать манила к себе магнитом.       Олег тоже, будто читая его мысли, приземлился на соседнюю кровать и достал из тумбы тоненькую зеленую тетрадь и карандаш, начиная тут же задумчиво вертеть его в руках и выводить им что-то на листе. — Ты рисуешь? — внезапно спросил Сережа, косясь на тетрадку. — Неа. Я стихи пишу. Но это личное, я никому их никогда не показываю, — Олег нахмурился и ревностно придвинул тетрадь ближе к лицу. — Ну.. хорошо, — Сережа смущенно опустил взгляд в пол и резко замолчал.       В комнате повисла тишина, которая нарушалась лишь еле слышимым шуршанием — Сережа раскладывал вещи из своего небольшого чемодана в тумбочку. С собой у него было не так много всего, в основном только художественные принадлежности: краски, баночки, карандаши, ластики, ручки, мелки, кипа тетрадок. Но на дне чемодана одиноко лежали еще несколько вещей — рамка с фотографией родителей, тонкие книжки и любимые мягкие игрушки, на которые Сережа лишь грустно взглянул и оставил лежать там нетронутыми. Он бережно разложил на тумбе краски и тетради, а чемодан затолкал под кровать. — А ты, я смотрю, рисуешь, — с легкой улыбкой сказал Олег, не отрывая взгляд от своей тетради. — Д..да, немного. Но у меня не очень хорошо получается.       Олег с интересом взглянул на Сережины тетради и краски, еще минуту помялся, а потом аккуратно спросил: — А ты мне покажешь? Я тебе тогда какие-нибудь стихи покажу. Но не все.       Сережа удивленно поднял глаза и встретился с Олегом взглядом. Впервые за знакомство он внимательно рассмотрел его лицо — темные короткие волосы, густые брови, выразительные, серьезные глаза... красивые. И сам Олег показался ему красивым. Было в нем что-то, приманивающее глаз. — Только если стихи покажешь, — улыбнувшись, сказал Сережа и протянул ему одну из своих тетрадей.       В ответ на это Олег тоже поднял свою с кровати и протянул Сереже — открытую на определенном развороте.       Мальчик неуверенно провел пальцами по мягким, желтым страницам с вдавленными карандашом буквами. Строчки корявые, кончики у букв заковыристые, но было в этом неопрятном почерке что-то поэтическое, звучное, эмоциональное. — Ты это... — Олег запнулся и смущенно почесал затылок, — только не суди строго, я не Пушкин же... В общем не претендую на величайшее творение. — Хорошо. Мне все равно Пушкин не очень нравится, — Сережа поморщил нос, а когда на его слова Олег негромко рассмеялся, усмехнулся и сам.       Сережа любил стихи до чертиков, так же сильно, наверное, как и картины. Он вообще все любил — театр, прозу, кинематограф и музыку. Но больше всего изобразительное искусство и поэзию. Может быть, жизнь в этом убогом детском доме станет не такой невыносимой, если они с Олегом подружатся? Ведь это невероятно здорово — дружить с поэтом!       Сережа с легкой улыбкой и предвкушением принялся читать небольшое стихотворение.

«Мне завтра двенадцать, на улице стало темнеть,

Мне снится кошмар длиною в года и века.

Не страшно упасть, я не боюсь умереть,

Если эта глухая тоска будет здесь навсегда.

Слишком взросло, напыщенно, глупо и дико смешно,

Нет смысла от маленьких рук слышать больше, чем писк.

Для всех во мне только цифра и рост — клеймо,

Которое прочной биркой на шее висит.

Мне не велено думать, нельзя ни взглянуть, ни сказать.

Я слеп, как бы много ни знал и правильно мыслил.

У меня есть немногое — тумба, постель и тетрадь,

Но этого хватит, когда нет ни дома, ни близких.

Я мечтаю о мягкой игрушке, да слишком уж вырос —

Мне завтра двенадцать, но рано я начал взрослеть.

На улице мрачно; на улице хмуро и сыро,

А я не успел даже солнца, увы, разглядеть.»

— Ничего себе, — ошарашено прошептал Сережа, когда в третий раз перечитал все от начала до конца, — Олег, это очень красиво! — Олежа. Называй меня так, хорошо? Я не очень люблю, когда меня называют по полному имени. — Ой, хорошо.. просто ты сам так представился и я.. я решил, что так и надо, — Сережа запнулся и нервно заправил прядь волос за ухо, но тут же поймал на себе Олежину улыбку. — Я всегда представляюсь так официально. Мало ли с кем придется иметь дело, надо всегда показать себя достойно. Но ты хороший, поэтому для тебя исключение.       Сережа, кажется, покраснел, и поэтому спрятал лицо в тетрадку, но потом смущенно вынырнул из своего убежища и изучающе посмотрел на Олежу. — А тебе правда завтра двенадцать? — Нет конечно, — Олежа рассмеялся и снова почесал затылок, — Это просто гипербола. Пока мне еще одиннадцать, а двенадцать будет аж через полгода. Знаешь, что такое гипербола? — Олежа, прищурившись, взглянул на Сережу, и получив отрицательный кивок, начал разъяснение, — Гипербола используется для усиления впечатления. Это такое преувеличение, но мне нравится говорить «эффект мурашек». Ведь если бы я написал, что мне когда-то там, через полгода двенадцать, то читатель бы просто пожал плечами, принял как факт. А когда двенадцать уже завтра, то у читателя откладывается это в голове, потому что все эти жуткие мысли роятся в голове у ребенка, которому завтра всего лишь двенадцать лет, понимаешь?? — Понимаю, — Сережа качнул головой. — А у тебя и правда роятся такие мысли в голове? Или это тоже гипербола? — Иногда, — Олег невесело усмехнулся, — Часто даже хуже. Просто... мне говорят, что я просто драматизирую, откуда бы у ребенка такие мрачные идеи в голове, правда? Но, понимаешь... когда всю жизнь скитаешься от случая к случаю и живешь без совета и чьего-то похлопывания по плечу, то взрослеешь куда быстрее. Потому что не выживешь по-другому.       Сережа не знал, что на это ответить, но Олежа, кажется, и не ждал никакого ответа. Он медленно подошел к окну и приложил ладонь к грязному стеклу. На площадке воспитатели разнимали двух мальчиков, а к мелким уже присоединились и старшие. Девочки, на вид лет пятнадцати или шестнадцати, были одеты в сарафаны в серо-белую полоску и серые гольфы, мальчики же были одеты в той же цветовой гамме, что и девочки, но только в шорты и футболки, как и Олежа. На ногах у всех одинаковая обувь — черная и с грубой резиновой подошвой. Старшие держались группками, сидели на бордюрах, мальчики общались между собой какими-то знаками. Двое показали друг другу кулак и скрылись за корпусом, еще трое начали потасовку прямо у площадки. Одна девочка тайком улизнула к воротам, где через перегородку ей передали какие-то мешочки. Все держались отстраненно друг от друга, были мрачные, невыспавшиеся и лишь скучно озирались по сторонам, в поисках развлечения. — А как ты оказался здесь? — Туманно спросил Олежа, продолжая смотреть в окно. — Я..? Ну.. мои родители попали в авиакатастрофу. Что-то, вроде бы, случилось с двигателем или с чем-то еще.. ну... посадку совершить было негде, так мне сказали. Меня взять тоже было некому, мы искали, меня спрашивали и... в общем все, теперь я просто тут, — Сережа крепко сжал кулаки и отвернулся к стене. Еще полторы недели назад все было хорошо, у него был дом, были мама и папа, а теперь нет ничего, кроме тумбочки, постели и тетради. Ему ведь тоже «завтра одиннадцать», а так рано пришлось понять, что в этой жизни придется жить самому по себе, без чьего-то совета и похлопывания по плечу. Сереже резко захотелось плакать, в глазах уже стояла вода, и он сам не заметил, как начал шмыгать носом. — Жаль, что все так получилось, — прошептал Олежа, а потом подошел к Сережиной кровати, почти бесшумно присел на нее и обнял Сережу со спины. — Это странно, что теперь я боюсь птиц? — дрожащим голосом спросил Сережа, стирая слезу со щеки, — Они в небе чем-то похожи на самолеты. Иногда кажется, что они тоже сейчас упадут.       Олежа ничего не ответил и только сжал объятия еще сильнее. Ему не хотелось, чтобы Сережа плакал. Чтобы в его голове появлялись такие же мрачные мысли, как и у него самого. Ему не хотелось, чтобы Сережа тоже так рано взрослел.       Неосознанно Олежа бросил взгляд на раскрытую тетрадь с рисунками. Красивые рассветы и озера, грациозные цветы, выведенные акварельными красками... все картины на пожелтевших листах померкли на фоне огненных языков и черно-белого самолета, окруженного дымом, сажей и темными, грозными облаками, над которыми летали черные вороны. Последняя мрачная страница, словно точка в слове детство. И Олежа больше всего проклинал вселенную за то, что еще одному яркому пятнышку в этом мире пришлось погаснуть так быстро.

***

— Сереж, ты не поверишь, чо я разменял у Шаболкина в обмен на перочинный ножик!       Олежа ураганом ворвался в комнату номер пять, цепляя за собой чужие чемоданы и перекатываясь через них кубарем. — Ты в своем уме?! Он потом этим ножиком может нас к стене прижать, или прирезать за углом где-то, или вообще... — Сережа с ужасом взглянул на высоченную фигуру Олежи, но тот уже схватил его за плечи, чтобы хорошенько встряхнуть. — Уж тебя если кто к стене и прижмет, то это точно будет не Шаболкин, а у меня для самообороны есть еще один нож, так что не переживай и лучше глянь, что я раздобыл!       Олежа стряхнул со лба темную отросшую челку и с воодушевлением вытащил из большого мешка из-под картошки небольшой кассетник. Под ошарашенный взгляд Сережи он выудил из внутреннего кармана куртки три кассеты и аккуратно положил их на тумбочку.       Мальчики тут же присели на край кровати и стали увлеченно разглядывать приобретение. — О боже, откуда у него взялась кассета Depeche Mode*?! — воскликнул Сережа, попутно запихивая ее в проигрыватель, — Помнишь, мы слышали парочку их песен по радио? Они же жутко популярные! — Уже не считаешь, что перочинный нож такая большая утрата? — С ухмылкой сказал Олежа, принимая Сережины крепкие объятия. — Это так здорово, теперь можно слушать музыку, пока я рисую, сколько же вдохновения можно подчерпнуть!       Сережа, глубоко вздохнув, нажал кнопку «play» и комната наполнилась приглушенным, сдавленным звуком. Мелодия была шумной, в проигрывателе явно где-то была поломка, но ничего из этого не имело значения, когда в их руках находилось такое сокровище. — Считай, что это твой подарок от меня на пятнадцатилетие, — смущенно сказал Олежа, смахивая челку со лба. — Мой день рождения через неделю, Олеж. — Знаю, но я уже не мог ждать, так хотелось его тебе показать. — Спасибо, это лучший подарок, какой только можно было представить, — Сережа лучезарно улыбнулся и заправил прядь рыжих волос за ухо. — Знаешь, с годами твои волосы становятся все более рыжими, не замечал? — внезапно сказал Олежа, взбираясь на свою кровать. — Знаешь, с годами ты становишься все более наблюдательным, — отпарировал Сережа, — Так, все, дай послушать музыку!       Сережа выкрутил колесико громкости на два деления в сторону плюсика и мечтательно закрыл глаза.       Уже почти пять лет он засыпает и просыпается от звенящего колокольчика, ест отвратительную еду, спит на крайней кровати слева и влазит в неприятности со сверстниками, из которых его чудом вытаскивает Олежа. Такая жизнь уже перестала казаться необычной, вид из все еще грязного окна стал привычным пейзажем, а без темноволосого соседа по комнате уже ни представлялось ни дня, ни ночи. За эти пять лет он стал для Сережи самым близким человеком, самым лучшим другом за всю его жизнь и самым замечательным поэтом, которого он когда-либо встречал. — Сереж, уже пора в столовую, два часа дня.       Из размышлений вырвал голос Олежи. Тот уже встал с кровати и лениво выгибал руки, зевая. Сережа нехотя открыл глаза и сверху вниз взглянул на Олежу, не переставая удивляться, какой же он красивый. Стройная фигура, густые темные волосы, длинная шея с ярко выраженными ключицами, тонкие и грациозные пальцы. В нем все было прекрасно. — А давай никуда не пойдем? Я так хочу рисовать... могу нарисовать тебя, — ненавязчиво предложил Сережа, бегая взглядом по комнате. — Сереж, я бы хоть в три ночи поднялся ради твоих рисунков, но ты представить не можешь, как сильно я хочу есть, — жалобно протянул Олежа, хватая Сережу на руку, чтобы заставить его встать с кровати. — Ну ладно, — с явным огорчением сказал Сережа, — но ловлю на слове насчет трех часов ночи. — Договорились, а сейчас пойдем опустошать тарелки.       Путь до столовой занимал ровно одну минуту, но для этого нужно было пройти целый квест. Выйти из комнаты, завернуть направо, обогнуть пять колонн в главном зале, подняться на два лестничных пролета вверх, там пройти лабиринт из коридоров и потом снова повернуть налево к большим дверям столовой, откуда всегда пахло либо очень тошнотворно, либо размокшими пельменями, что тоже не очень аппетитно.       У Сережи же аппетита не было совершенно, даже когда оказалось, что из столовой пахнет очень даже сносно. Весь день он пребывал в каких-то глубоких раздумьях, отчего внутри все переворачивалось и волновалось. А еще ощущалось необъяснимое желание обнять кого-нибудь. Или даже не кого-нибудь, а очень даже конкретного человека. — Олеж, — неожиданно для самого себя окликнул Сережа. Парень обернулся у самых дверей столовой и вопросительно взглянул на друга, — Я... я не очень хочу есть, давай я подожду тебя здесь? Или в комнате? Аппетита нет совсем. — С тобой все нормально? — Олежа нахмурился, заметив Сережин бегающий взгляд, но получив положительный ответ, пожал плечами, — Ну ладно, только ты аккуратнее. Просто вернись в комнату и все, хорошо? Я постараюсь побыстрее, а потом послушаем вместе музыку.       Сережа кивнул и тут же поспешил ретироваться.       Непонятно, что это на него нашло. Столько серьезных мыслей нахлынуло и так резко захотелось почувствовать у себя на плечах чужие руки, что стало страшно. Объятий хотелось и раньше, в грустные моменты, например, или когда было холодно и одиноко, но сейчас... Сейчас их захотелось просто так, чтобы ощутить присутствие другого человека и необходимость себя в его жизни. — Что же это такое... — сам себе тихонько сказал Сережа, но додумать эту мысль он не успел, потому что со всей силы врезался в чью-то громадную фигуру. — Смотри, куда прешь, Разумовский!       Сережа потер лоб кулаком и взглянул наверх — туда, где находилось лицо, которое было прекрасно ему знакомо.       Гоша Башмаков был вышибалой всего детского дома. Верзила метр восемьдесят пять ростом, который не ладил ни с кем и весь день занимался лишь тем, что гонял детей по коридорам и грозился набить лица сверстникам. — А самому смотреть по сторонам тупая бошка мешает? Она же вроде не должна быть тяжелой, раз там ничего нет, — язвительно сказал Сережа, готовясь напролом идти к своей комнате. Держать язык за зубами в стычках у него никогда не получалось, но он особо и не переживал по этому поводу, потому что Башмакову давно пора вернуть мозги на место. — Зато у тебя голова сейчас быстро отяжелеет, — яростно прорычал Гоша и бросился на Сережу с кулаками.       Первые два удара пришлись просто мимо, третий удар угодил в правую руку, которой Сережа защитил лицо. В отместку Башмаков получил один ловкий удар в левое плечо и один в живот, что дико его разозлило. Небольшая потасовка перерастала в драку. — У тебя видимо самая сильная мышца — это язык, раз ты бьешь слабее, чем балаболишь, — прошипел Сережа, утирая струйку крови из носа, куда несильно, но прилетел удар Гоши. Зато ужасно саднило щеки, которые Башмаков как-то умудрился расцарапать. — Сейчас посмотрим, кто здесь сильнее, — с мерзкой ухмылкой Гоша достал из кармана кастет и пару раз повертел его в руках. Сережа насторожился. Он чудесно знал, на что способен этот предмет, и такая перспектива его не обрадовала, — что, уже не такой смелый, Разумовский? — А уж тебе смелости не занимать, я смотрю, — прозвучал низкий, полный ярости голос откуда-то из-за стены.       К Гоше медленным, размеренным шагом подходил Олег с небольшим перочинным ножом в руке. С виду он казался спокойным, и только взгляд, готовый припечатать Башмакова к стенке прямо здесь же, выдавал его серьезный настрой. — Ой, смотрите-ка, а вот и наш телохранитель. Не надоело еще вечно спасать его задницу, Волков? — небрежно кинул Гоша, сплевывая кровь на пол. Он начал заметно нервничать, не спуская глаз с острого предмета в руке у Олега. — Следи, пожалуйста, за своей задницей, пока тебе ее не надрали, — почти доброжелательно сказал Олег, вертя нож в правой руке, — Ты можешь уйти сейчас по-хорошему, или уползти потом по-плохому. Что лучше?       Башмаков грозно окинул Олежу взглядом и показательно стал к нему приближаться, но в последний момент он резко остановился и почти что прорычал Волкову прямо в лицо: — Вы так просто не отделаетесь. Мы еще встретимся в этих коридорах. — Ага. Жду с нетерпением.       Олежа улыбнулся и тут же потерял к удаляющемуся Гоше всякий интерес, подлетая с Сереже. — Ну вот что я тебе говорил, а? Дойти до комнаты и быть аккуратнее, Сережа! — Я очень аккуратно врезался в этого амбала, что мне еще было делать?! — взорвался Сережа, утирая футболкой кровь, — Как ты вообще успел так быстро поесть? — Тебе надо было просто проигнорировать и идти дальше, вот что! А я даже в столовой не был толком, зашел, потоптался в проходе, понял, что не успокоюсь, пока не узнаю, что ты дошел до комнаты, и я пошел к тебе. Видимо, не зря. У тебя все лицо в крови, пошли в комнату, надо обработать. — Так возишься, будто я маленький, — фыркнул Сережа, сложив руки на груди. — Не возился бы, этот идиот проломил бы тебе башку. Хочешь, могу вернуть его сюда, потягаетесь. Звать? — Нет. Пошли уже, — почти синхронно закатив глаза, оба двинулись обратно в комнату, не говоря ни слова.       Как только комната номер пять снова наполнилась суетой, Олежа, ворча что-то себе под нос, достал из-под кровати небольшую коробочку, откуда выудил баночку перекиси и вату. — Сейчас опять щипать будет? — боязливо спросил Сережа, выставляя вперед руки. — А не надо ввязываться куда не просят, — мрачно сказал Олег, но потом смягчился и успокоил, — Я подую. Дай сюда лицо.       Сережа послушно придвинулся к Олеже и прикрыл глаза, чтобы было удобнее обрабатывать щеки. От перекиси ужасно пекло кожу, и Сереже казалось, что от этого он становится красный, как вареный рак. А, может, и не только от этого.       Мысли, улетучившиеся на пять минут этого бессмысленного побоища, снова вернулись, и, когда Олежины руки так заботливо очерчивали его лицо, когда он так трепетно дул на каждую ранку, все ощущения, которые возникли сегодня, стали ощущаться еще острее. Но что это? Что это за ощущения, когда хочется обнять своего лучшего друга не ради того, чтобы согреться, а ради... самих объятий? Ради человека, с кем хочется обниматься? Сережа сильно тряхнул головой, чтобы выгнать навязчивые мысли. — Эй, с тобой все нормально? — с волнением в голосе спросил Олег. — Я... я не знаю. Такое странное чувство просто и.. — Сережа запнулся, вглядываясь в лицо Олежи, а потом опустил взгляд в пол и смущенно стал мять край окровавленной футболки. — Какое чувство? У тебя что-то болит? — встрепенулся Олежа, но получил отрицательный и слегка виноватый кивок головой, — Тогда что случилось?       Не говоря больше ни слова, Сережа просто обнял его со всем трепетом, на который только был способен и, кажется, даже задержал дыхание. Олег удивленно раскрыл глаза, неуверенно обнимая его в ответ, как вдруг услышал тихий, едва слышимый всхлип. — Ты чего, Сереж? — волнение в голосе стало еще сильнее, когда Олег аккуратно взял лицо Сережи в руки и заметил, как по его щекам катятся маленькие слезинки. Большим пальцем он медленно утер их и заглянул Сереже в глаза. — Просто... я не знаю, как объяснить, но.. Мне кажется, что ты не поймешь. Даже.. пошлешь меня просто и все. — Откуда такие бредовые мысли? — Олежа мягко улыбнулся, — Даже если ты предложишь мне прямо сегодня ночью побег совершить — я буду с тобой за одно. И я никогда не пошлю тебя, что бы ты ни сделал, — Олег положил ладони Сереже на плечи, но потом задумался и добавил, — Нет, ну я, может, тебя пошлю когда-нибудь, но я никогда от тебя не откажусь, ясно? Так что говори, что такое, и не выдумывай всякую несусветицу.       Сережа рвано задышал и начал нервно заламывать пальцы, но потом взглянул в лицо Олегу и на выдохе спросил: — Тогда можно я сделаю это?       И не давая Олеже ни шанса понять, что за «это» он имел в виду, Сережа прильнул к его губам в несмелом и неумелом поцелуе. Пара секунд растянулась до бесконечного долго, Сереже показалось, что целая вечность пронеслась у него перед глазами и оборвалась тогда, когда он решился отпрянуть. Он все еще оставался с закрытыми глазами и не решался открыть их, взглянуть на Олежу и увидеть на его лице отвращение, а еще хуже — разочарование.       Но он не увидел — он услышал, и не разочарование, а короткое и ласковое: — Можно.       И на его губах остался уже более смелый поцелуй, который вызывал такое странное и приятное ощущение в животе, будто все внутри завязывалось тугим узлом. Когда губы обдало холодком и Сережа понял, что поцелуй закончился, ему так резко захотелось улыбаться, что он вслепую обнял Олежу и тихонько захихикал у него на плече, наконец решаясь открыть глаза. — Ты чего смеешься? — Не знаю, просто так, захотелось. — А что... — Олежин голос вдруг стал серьезным и он аккуратно взял Сережу за плечи, отодвигая от себя, чтобы заглянуть ему в глаза, — А что это все теперь будет значить? — То, что теперь это... будет можно? — несмело сказал Сережа и расслаблено выдохнул, получив согласный кивок Олежи и улыбку в ответ.       Еще немного посидев вместе, они разошлись по своим кроватям и просто задумчиво смотрели на потолок. Лежать так было здорово и спокойно, словно все так и должно быть. Губы все еще покалывало от новых ощущений, тепло разливалось по всему телу, и все вокруг стало казаться таким неважным, кроме переполняющих сердце чувств.       Сережа с улыбкой рассматривал шершавые стены и ему почему-то вспомнился его первый день в этой комнате. Та большая белая рубашка, грязные окна, зеленые занавески, их тонкие тетради, карандаши... и они — маленькие, но уже намного взрослее, чем можно было подумать. — Мне завтра двенадцать, на улице стало темнеть. Мне снится кошмар, длиною в года и века, — тихо, почти шепотом процитировал Сережа то самое стихотворение из детства, которое так ярко и неожиданно всплыло у него в памяти. — Не страшно упасть, я не боюсь умереть, если эта глухая тоска будет здесь навсегда, — закончил за него Олежа и улыбнулся старым воспоминаниям. — Что ты имел тогда в виду, когда писал фразу «эта глухая тоска будет здесь навсегда»? — после недолгого молчания вдруг спросил Сережа, поворачиваясь набок, лицом к Олегу. Тот загадочно улыбнулся и тоже повернулся лицом к Сереже. — Глухой тоской была моя жизнь до того, как в эту комнату пришел ты. Мне было страшно, что я так и останусь непонятым и ненужным. Но ты стал первым человеком в моей жизни, которому стало не наплевать, — Олежа улыбнулся и со смехом в голосе добавил, — и первым, кому не понравился Пушкин.       Сережа в ответ на это заливисто рассмеялся, а потом встал с кровати и подошел ко все еще заляпанному непонятно чем окну. Удивительно, как почти пять лет назад казалось, что у этого окна все закончилось. Ведь на самом деле тогда все только началось.       И ему завтра всего лишь двенадцать.