Скованные одной цепью

Когда Итан впервые заглянул в заброшенную церковь, там ещё догорали свечи, напоминая, насколько недавно там были посетители, которые вели свою тихую мирную жизнь — заходили туда каждое утро и вечер, приносили повседневные тревоги и благодарности, приводили детей и приветствовали соседей. Даже не верилось, что больше никто сюда не придёт. И вот он снова здесь. Так всё и осталось. Только окончательно воцарился холодный мрак. Только остыл и заплесневел хлеб — дары урожая и домашнего очага щедро возложены на алтари, но теперь все они душераздирающе ничьи. Засушенные цветы и плоды. Вручную расшитые узорами белые рушники. У аристократического портрета — ещё и женские украшения и обвитые виноградные лозы. Под силуэтом в чёрной вуали — пожелтевшие фотографии, памятные медальоны с локонами волос, красивые кружева и фарфор. Даже для страхолюдной образины — рыболовные крючки, речные лилии, кувшины чистой воды. И множество личных вещей хворающих родственников. Лишь четвёртый алтарь по сравнению с ними почти пуст. Венок из травы цикуты, растущей на местном кладбище. Траурно разломленные половинки армейских жетонов и пара стреляных пустых гильз. Ржавый железный серп. И пепел. Одним словом, непохоже на священную силу, пользующуюся любовью и почётом. Скорее, на ту, которую стараются лишний раз не поминать. Ту, чьим изображениям суеверно закрывают глаза, как и здесь. Ту, что всегда стоит за левым плечом. Прямо как сейчас. ...Поначалу меня забавляет без предупреждения ловить тебя в захват: ты уже весь напряжён, будто ничего другого и не ожидал. Мгновенно готовишься защищаться, пусть и знаешь, что бесполезно и поздно, так как убить тебя я успел бы трижды за прошедшую минуту, если действительно собирался бы. Но игра быстро теряет азарт, потому что — то ли от понимания этого, то ли по другим причинам — ты перестаёшь сопротивляться. — Ты подозрительно легко поддаёшься, Уинтерс, — шепчу я, близко вдыхая запах твоей кожи и пьянея от его неожиданно знакомых земляных оттенков посреди маняще-непривычных, принесённых из внешнего мира, отчего искушение становится окончательно невыносимым. — Признайся, каждые выходные колесишь по глухим деревням и соблазняешь там местных фольксдойче? Херр за херром, как Лайза Миннелли? — Не клевещи на актрису, это песня её героини, — возражаешь ты. — Хоть я и уже понял, что для тебя разницы нет. Ну ещё б ты не оценил мою лучшую роль. Старался так, что чуть голос не сорвал. Вне зависимости от того, удалось ли отвести глаза Миранде ложным доказательством моей верности и заставить остальных беспечно считать тебя мёртвым, главным достижением моего театрального злорадства было вовсе не это. А то, что ты поверил в него настолько, что до сих пор не можешь скрыть, как затравленно вздрагиваешь, когда я отвечаю рокочущей усмешкой. И нет большего удовольствия, чем именно в такой момент повалить тебя в капкан своих объятий. Прямо на алтарь этой лицемерной часовни. — Разница есть. В том, что теперь ты слишком явно хочешь, чтобы я тебя поймал. Когда твои руки скользят по моей спине, признайся, ты тоже это чувствуешь — искрящий ток вдоль позвоночника, только и ждущий ринуться ввысь по нервам и вспыхнуть, застилая сознание. — Скажи честно, меня от твоей страсти не шарахнет, как пальцами в розетку? — Даже если я отвечу «возможно, нет», ты же понимаешь, что это далеко не единственный риск, — отвечаю, хозяйски стаскивая с тебя кофту и резко укладывая на лопатки. — И что розеткой из нас будешь ты. Как раз начну с двух. Вижу, ты подстраховался к подобному чёрному дню. Тренировался, чтобы уметь постоять за себя и близких. Молодое тело обрело рельеф и гибкость. Такая красота — и вся моя... Какое же наслаждение наблюдать, как слабая плоть неизбежно сдаётся перед мощью металла. Особенно возомнившая себя сильной. Гордых и храбрых покорять приятнее, чем вечно окружающих меня мачехиных рабов. Месяцы твоих стараний так легко обратить в ничто — достаточно прижать под зазубренной пилой вдвое больше тебя. И смотреть, как ты замираешь и трепещешь, зная, что я могу запустить её в любой момент. Или наоборот: вдруг она уже работает, но я удерживаю её усилием воли? А главное — что ты мне клятвенно наобещаешь, когда растеряешь былую спесь и взмолишься о пощаде? Конечно, мне невыгодно убивать союзника. Я только испытываю тебя, как кузнец проверяет на прочность и закаляет железо. Но не хочу, чтобы ты забывал, с кем имеешь дело. И должен помнить сам — иначе тяга притвориться человеком, тоскуя по недоступному счастью, ослабит мой контроль над своим даром. И вот тогда тебе придётся несладко уже в любом случае. — Не могу поручиться, — вкрадчиво предупреждаю я, от пресса до груди ощущая сквозь перчатку твоё учащённое сердцебиение, живое дыхание и дрожь предвкушения, — что сумею удержаться от того, чтобы разорвать тебя на части. Непросто существовать, когда холодная сталь и горячие эмоции — одно и то же. И когда плотоядный мутаген пронизывает вожделение чуждым тёмным голодом, заставляющим жаждать предательски запустить в тебя клыки вместо поцелуя. — Думал, наш договор даст мне хоть какие-то гарантии, — замечаешь ты, всё равно подставляя шею. Ножам, зубам, удушающей хватке — чему угодно, пока есть вероятность, что вместо всего этого я оставлю тебе лишь багровые засосы, которые ты сможешь носить напоказ, как героические ордена за бесстрашное единоличное укрощение опаснейшей твари. — Могу обеспечить как минимум ту, что после нашего прощания ты ещё очень долго будешь меня вспоминать. Знаю, ты почти ненавидишь себя — за то, что пренебрёг доблестной непокорностью и поддался соблазну. Ненависть мне хорошо знакома и понятна. В отличие от собственных новых чувств. Я ревную твои руки к мясницким крючьям сестрицы, я ревную твоё сердце к безжалостным когтям матушки. Я готов тоже отринуть гордость, забыть, что сильнее их всех — и уж точно тебя — лишь бы познать хоть каплю того, что ведёт тебя сквозь страх и полчища врагов. Того, ради чего ты, пугаясь каждого шороха за спиной после нашего первого знакомства, всё равно не отступал ни на шаг. Я так желаю оставить тебя себе, греться у этого тепла, закрыть от мерзостей, посмевших называть себя моей семьёй. И в то же самое время — растерзать, зарезать, подчинить. Лишь бы ты не достался больше никому. Лишь бы ты не ушёл, бросив меня в этой тюрьме. А ты бросишь, неизбежно бросишь, потому что меня не то что не за что любить — даже неизвестно, почему ты меня так взаимно хочешь. Старого небритого жирного мужлана. Озлобленного вспыльчивого мерзавца. Несчастное изуродованное чудовище, чахнущее в своём бессолнечном подземельи посреди мертвечины... — Говоришь так, как будто можно просто взять и забыть, — выдыхаешь ты между стонов, — что был равным союзником и любовником воплощённой смертоносной стихии. Которая не покорилась больше никому. Которой годами поклонялись прямо в этом храме. В конце концов, того, кто словно вышел из моих самых постыдных фантазий, включая...— Тебя ненароком бьёт электричеством моей похоти, и слова обрываются во вскрик, а затем в исступленно-беззвучное «...такие». Уж пусть твоя совесть будет спокойна: ты тут не один с извращёнными мечтами. Если б ты знал, как же давно я хотел осквернить эту церковь...