Не смеяться!

Почему-то каждый раз, когда Эмма внушающим тоном говорила себе, что ситуация совершенно не смешная - ей страшно хотелось смеяться. Конечно, взрослея и становясь серьёзнее, она научилась с этим справляться. Ну как справляться? Ржать про себя. Воздух в машине можно было резать ножом, на заднем сидении Робин сидел почему-то посередине, и его недоумевающее лицо было отлично видно Эмме, если поглядеть в зеркало заднего вида. Слева сидела Зелена, обнимающая здоровую сумку, будто собственный беременный живот, справа - пылающая злобой Лили, явно и не желающая знать, что это за люди, и просто мечтающая быстрее доехать. Ха, если бы. Ещё часа четыре, не меньше. Эмма скосила глаза направо. Поправочка: вот кто пылал злобой. Собственная язвительность утихла, даже смеяться перехотелось. Эмма свернула на обочину. - Перекур. Сигарет не было, конечно, но она хотя бы отдышится. Нет, серьёзно, атмосфера в крошечном жуке накалилась так, что помог бы только топор. Ну и душно, конечно, до страсти. Вторая передняя дверь хлопнула, и в темноту ночи вышла её раздражённое величество. С пачкой сигарет в руке. Когда Реджина протянула пачку Эмме, та отчего-то так удивилась, что секунд пять просто смотрела на неё, не соображая, что это предлагающий жест. - Мне? Можно? Серьёзно? Спасибо. Реджина фыркнула, даже не потрудившись вежливо осведомиться, что же Эмму так удивило. - Может, успокоишься. - По-моему, я то как раз спокойна. - Ты пытаешься не смеяться все время! - Это что, заметно? - Да! И это отвратительно! - Извини... Просто... - И ещё. - Хм? - Мы можем поменяться. Чтоб ты не была за рулём всю дорогу. - Предлагаешь мне отдохнуть? - Прекрати удивляться! И настала тишина, лишь прерываемая умиротворяющим шелестом чего-то плохо видимого в темноте. Ночная прохлада омывала щеки и уставшие глаза, и в душе Эммы, казалось, поселились давно забытое чувство спокойствия. Но ненадолго. - Тут механика, если что. - Я вижу. Почему не шевроле шестидесятых годов, если ты такая любительница старья? - Брось, ты отлично знаешь, почему я езжу на этой милой развалине. Не смешная шутка. Сопение. Эмма бы никогда не подумала, что Реджина умеет так сопеть, как ребёнок, которому отказали в сладком. "Это даже мило" , - подумала Эмма, уже засыпая на пассажирском сидении. Эмма совершенно уверена, что не заснёт, и когда через полтора часа машина вихляет вправо и она прикладывается лбом к стеклу, ей приходится под аккомпанемент матершины придавленной Лили спешно соображать, где она, и что происходит. - Чего такое? - Машина со встречной полосы едва в нас не врезалась. - А. Ну, ночью многие любят выкрутить скорость на максимум, пользуясь чуть более пустыми дорогами. - Сама так делаешь? - шипит сквозь зубы Реджина. - Ага, - непосредственно отвечает Эмма, потирая глаза, и ей мерещится на секунду, что Реджина улыбается. Морок быстро проходит, но впечатление остаётся.

***

Всё это очень весело, конечно. Прям уржаться. - Это было последнее пирожное! А ты его сцапала! - Эмму саму поражает, насколько легко она сейчас возмущается из-за ерунды, будто они всегда пререкались исключительно из-за последних конфет. Будто бы они вчера не ездили за Робином Гудом, у которого, во-первых, жена оказалась дохрена коварной сестрой Реджины, и, во-вторых, которая, внезапно, беременна. И Эмма честно попыталась завести об этом разговор, чтобы узнать, что планирует делать с этим Реджина, и... По чесноку, она пыталась мягко выяснить, есть ли у неё шансы отбить её у разбойника. Но мадам мэр без зазрения совести стащила пирожное, усилиями последней силы воли хранимое на окончание рабочего дня (остальные три из той коробки Эмма уже слопала в первые пятнадцать минут после покупки). Реджина грациозно протянула руку, очень изящно его подхватила и понесла ко рту, и шериф оказалась моментально выбита из колеи, ибо во-первых, это было красиво, а во-вторых, это было наглым похищением собственности шерифа! И все бы ничего, но Реджина явно смеялась глазами над праведным возмущением. И продолжала очень эстетично вкушать пирожное. - Решила, как нормальная женщина, заесть стресс? - продолжила бурчать Эмма, ну потому что, во-первых, она все ещё была возмущена, а во-вторых, если это забавляло Реджину и отвлекало, то наплевать даже на всю глупость ситуации. - Ты ещё волосы отстриги, как каждая вторая после расставания. - Стоило бы. Они отрасли, - соглашается Реджина, и Эмма замечает, что она проигнорировала некстати сказанное "после расставания", хотя во-первых, Эмма ничего не знала о том, окончательно ли они разошлись, а во-вторых, это в любом случае было отвратительно с её стороны, напоминать Реджине о случившемся в такой стебно-небрежной форме. - Так милее. С той причёской, что была у тебя, когда я только приехала в Сторибруке впервые, ты постоянно выглядела, будто готова сожрать кого-то живьём. - В том и смысл. - В том, чтобы съесть кого-то живьём? - не удерживается Эмма. Черт, а ведь среди сказочных персонажей могли быть реальные людоеды... - В том, чтобы все думали, что ты готова съесть его живьём. Страх правит миром. - Разве не красота? - Красота тоже, но страх надёжнее. Ну, тут Эмма бы поспорила. Потому что, во-первых, Реджину версии до снятия проклятья она реально побаивалась, что не мешало откровенно пялиться временами, а во-вторых... А зачем вообще во-вторых? Кажется, Эмму слегка заклинило на этом перечислении. Реджина внимательно смотрела ей прямо в глаза, и вот это, вероятно, и было "во-вторых", потому что хотя это не то чтобы пугало, но напрягало, но взгляд отвести было невозможно совсем не поэтому. А ещё эта крошка на щеке... Эмма протянула руку и стряхнула её. Реджина вздрогнула. - Там крошка была. От моего, между прочим, пирожного! Ну что ты опять смеёшься? Могла бы просто сказать, что тебе нравятся такие, я бы купила для тебя. Но это-то было моё! - Мда, мистер Голд, вот теперь я бы вообще не сомневалась с выбором. Впрочем, я и так выбрала правильно, - пробормотала Реджина скорее себе, тем более что мистер Голд в радиусе десяти метров явно отсутствовал, а за этим кругом ему было бы не слышно. - Каким выбором? Причём тут Голд? Ты что, буквально уйдёшь от ответа? Нет уж, постой, ты должна мне за пирожное!

***

Эмма Свон делает вид, что курит карандаш, и ей весело. Реджина смотрит на нее, как на человека с явным отставанием в развитии, и делает вид, что ей не смешно. Эмма закидывает ногу на ногу, разваливаясь на диване в позе босса мафии, покачивает в бокале яблочный сидр и продолжает выводить Генри несерьезным отношением к его новой операции. - Напомните, мистер, какую сумму вы предлагаете за помощь моей семьи вашему делу? - тянет она, не вынимая изо рта карандаша. Карандаш зеленый и меньше всего похож на сигару, но она так поражена всем случившимся, боже, что просто не может перестать дурачиться, тем более что видит, с какой старательностью Реджина делает вид, что ее не знает. - Один, - ворчит Генри, сдающийся под общей несерьезностью ситуации. - Лям? - заинтересованно поднимает бровь Эмма. Ладно, пытается поднять. У нее на лице такую функцию не прописали при создании, получается поднять либо обе, либо ухо. - Рубль, - собственный сын швыряет в нее желтым карандашом, за что получает строгий взгляд одной матери, пока вторая, являющаяся также пострадавшей стороной, опускает затекшую ногу на пол и спрашивает, выходя из образа: - Какой такой рубль? - Советский, - убийственно серьезно отвечает он. - Деревянный. - Деревянный? - Эмма откладывает обгрызенный карандаш. - А что в СССР правда использовались деревянные деньги? - Мисс Свон, - устало прерывает ее Реджина, - шли бы вы спать уже. И ты, Генри, тоже. Они оба пытаются возражать, но Генри некстати разражается зевотой, которая заражает и его матерей, и спор становится затруднительным. Так заканчивается первый день их сожительства. "Это слишком странно," - думает Эмма, провожая взглядом поднимающегося по лестнице Генри. "Вроде психика человека устроена так, чтобы защищать его от повреждений. Так может, я глючу? Не может быть, чтобы это было реальностью," - решает она, когда Реджина садится рядом и, помедлив, целует её. "Судьба любит странные развороты", - очередной раз мелькает в голове Эммы, но развить мысль она не успевает, засыпая, лишь только голова касается подушки.

***

Эмма стоит босыми ногами на крыльце и курит. Вернее, парит. Пофиг, так это никто не называет. Пар в электронных сигаретах вроде как на порядок более безопасный для окружающей среды, нежели дым обычных, но Эмма, предчувствуя, что Реджина вот ни разу этим не удволетворится, если она попадётся курящей в непосредственной близости от сына, мёрзнет на крыльце. И чувствует себя школьницей, нагло нарушающей устав школы прямо под окнами кабинета строгой училки. Строгой училки мисс Миллс. Эмма хихикает, в красках представляя себе Реджину-учительницу, и чуть не давится дымом, то есть паром, да в принципе она бы и воздухом подавилась, не будь в её лёгких в тот момент ничего больше, когда видит её саму, собственной персоной, на том же крыльце. С укором смотрящую на Эмму. - Электронная сигарета, мисс Свон? Тебе что, шестнадцать? - Не было такой фигни, когда мне было шестнадцать, - почему-то обижается Эмма. Хотя, возможно, виной тому неуклонное и не к месту сказанное "мисс Свон". - И это причина? - Ой, да ладно, они же менее вредные, нежели сигареты. - Они более распространённые среди подростков, нежели сигареты, и это все, на что тебе следовало обратить внимание, находясь прямо под окнами нашего сына. - Да не видно это место из его комнаты, если, конечно, не прижаться носом к стеклу. - А что ты высматривала носом к стеклу из комнаты Генри? - Ничего, но у меня достаточно опыта высматривания из других окон, чтобы прикинуть обзор. - Спасибо, что хотя бы не куришь прямо в доме. Хотя неясно, почему ты пренебрегла обувью, - меняет тему Реджина, видимо, не найдясь, как ещё поворчать на имеющуюся. - По комнатам ходила босой, вот и выскочила. - Не простудись, - цедит пожелание Реджина и заходит обратно в дом. Начинается новый день.