Подорожник

Когда не вывозит Вик, это заметно сразу. Активная, весёлая и напористая, она становится - словно повернули переключатель - задиристой и немного злой. Она никогда не скажет, что устала, что хочет лечь и лежать, пока не отнимутся ноги, а не отыгрывать двадцать пятый концерт за месяц или отдуваться за всех на тысячном по счету интервью. Вернее, скажет - потом, когда всё закончится, когда они все, выжатые прессом тура до капли и издёрганные её придирками, разъедутся по своим углам в попытке вернуться к нормальной жизни, а исправить уже ничего будет нельзя. Вик любит музыку, а музыка любит её, она дышит ей, она готова пробивать дорогу к мечте собственным лбом, но все же она не железная. Этан знает, что Виктория ни за что не подойдёт сама и будет до последнего делать вид, будто все в полном порядке. В своей голове он ставит на неё силки, как на дикого зверя, и ловит в те моменты, когда она ожидает этого меньше всего. В номере отеля, измотанную очередным перелётом, у бассейна среди ночи с бутылкой вина в руке, в гримёрке, остервенело срывающую с вешалки куртку за курткой. Она не хочет нежности, она хочет чувствовать себя живой, реальной. Хочет цепляться ногтями за его спину до алых полос, хочет кусать все, до чего дотянется, оставляя следы зубов, хочет, чтобы он держал её крепко и двигался жёстко. Не позволял сбежать от своих ощущений и скрыть их от него. А после - плакать обнажённой на его плече, подтянув колени к груди. Этан не мешает ей судорожно сжимать и разжимать пальцы на его животе, толкаться коленями под рёбра, вытирать слезы о его кожу - и не трогает её, если она сама не попросит. Прежде, чем уйти, она всегда одевается, садится рядом и молчит несколько долгих минут, опустив глаза - так она пытается показать, что благодарна. Но благодарность - это не то, чего он от неё ждёт. Этану нужна лишь уверенность, что до своей мечты она доберётся целой. *** Томас обожает свои гитары, он бы и спал с ними в обнимку, если бы не боялся сломать. Поэтому не всегда выходит заметить вовремя, что слишком уж долго он пропадает в запертой на ключ спальне, бесконечно наигрывая одну и ту же мелодию, слишком поздно ложится, пропадая ночными часами на шезлонге в саду. Его, в отличие от Вик, убивает не загруженный график, а свобода. Совсем немного времени прошло с тех пор, как Томас научился не возводить вокруг себя стену отчуждения, пускать их в свой мир и в свои сомнения. Он нуждается в помощи, но не знает, как о ней попросить, лишь облегчённо выдыхает, когда Этан появляется на пороге. Откладывает гитару, освобождая место рядом с собой - Этан вытягивается рядом, соблюдая их ритуал - плечом к плечу, соприкасаясь бёдрами, чувствуя тепло его тела сквозь одежду. Он неспокойный, вертится и грызёт ногти, пока Этан не дёрнет его за руку и не потянет на себя - только тогда Томас расслабляется. Ныряет в объятия, как в спасательный круг, переплетается с ним ногами - так, чтобы быть уверенным: он не один сейчас и никогда не будет. Иногда Этан готов поклясться, что слышит мысли в его голове, те самые, которые заставляют Томаса теряться наедине с собой. Но Томасу нечего опасаться, и Этан говорит ему об этом, убеждённый в своей правоте. Повторяет, пока тот не засыпает, щекоча размеренным дыханием висок: они будут вместе всегда. *** Дамиано приходит сам. Он не спрашивает, есть ли у Этана время и не против ли он - он словно единственный, кто знает, что никаких "против" быть не может. По его поведению невозможно понять, когда именно внутри что-то трескается, крошится, когда лопается пружина, держащая их всех в напряжении - Дамиано мастер перевоплощений, он умеет прятать то, что не хочет показывать. Тем не менее, он не занимается самообманом. Уставший от ответственности, от людей и самого себя, Дамиано жаждет - требует - поддержки, и берет её открыто и без стеснения. Он виснет на Этане, словно желая подмять под себя, подавить, вкопать в землю. Хватается за плечи и тяжело дышит в ухо, вплавляется в спину. Погребает под собой неотвратимо, как взбушевавшееся море, и дрожит. Этан ничего не говорит, только слушает внимательно: слова из Дамиано льются потоком, складным, как его песни, но едва ли не сбивают с ног болезненной откровенностью. Всё сказанное, так или иначе, окажется строками стихов, которые он позже покажет Этану, впихнув в руки истрёпанный блокнот - и будет смотреть неотрывно, считывая его реакцию. Бывает, что Дамиано срывает с тормозов, и тогда он стекает ладонями по его торсу вниз, до самого паха. Не ждёт разрешения - запускает пальцы в штаны, гладит, возбуждает, доводит до края, впитывая то, как Этан рассыпается в его руках. Возвращает себе контроль. Прижимается щекой к щеке, путаясь в волосах, и улыбается. *** Этан не боится выгорания, не боится одиночества, не боится потерять себя. Для всего этого нет оснований - каждый шаг был обдуман и просчитан, он живёт именно так, как всегда хотел. Оказаться ненужным на своём месте - вот, пожалуй, единственное, что вызывает у него тревогу. Навязчивую, от которой не избавиться, лишний час постучав по тарелкам. Её надо просто пережить. Каждый раз, когда все трое выцарапывают его из собственной головы, Этану иррационально хочется погрузиться обратно, в привычное противостояние с напуганным сознанием. Но ему не дают этого сделать - утягивают в шумный, горячий клубок тел, как в ловушку, и не отпускают. Полчаса, целую ночь, неделю. Вик как-то говорит, что они вообще не отпускали бы его от себя, если была бы возможность. Томас на это так рьяно кивает, что обжигается выпавшей изо рта сигаретой. Дамиано добавляет, что для верности его можно было бы и связать. Этан тогда думает, что уже давным-давно связан по рукам и ногам. Все они связаны - любовью, дружбой, музыкой. И никто из них в здравом уме и трезвой памяти не способен перерубить этот узел.