До катастрофы

Андерс чувствует. Кровать — хороший матрас, чистое белье, пропахшее насквозь лавандой и какими-то пряностями. Спина болит после ночи на такой — скорее с непривычки, чем из-за мягкости. Просто попробуйте спать на земле, а потом в один миг перенестись в тактильный рай? Вместо скрученного мешка — гора подушек, мягчайших, словно тающих под головой. Вместо накинутого на плечи кафтана — тяжелое пуховое одеяло, сон под которым настолько глубок и спокоен, что успокаивает даже Справедливость. Андерс чувствует тепло. Домашняя одежда, обнаружившаяся в выданном ему сундуке, сделана из такой мягкой ткани, которую он никогда не носил. Он ходит по огромному поместью Хоука без привычной тяжести перьевой накидки на плечах, осваивается, пытается найти себе применение здесь. В конце концов Лиандра учит его готовить. Ей тоже тяжело сидеть без дела. Такова суть ферелденцев. Андерс чувствует, что он дома. Ему есть куда возвращаться — из в очередной раз разоренной храмовниками лечебницы, с руками, в которые намертво въелась грязь, копоть и кровь магов, безуспешно пытающихся сбежать из Круга, Киркволла, из той жизни, что давит и душит все светлое и хорошее в зародыше. Андерс возвращается вечерами в имение Хоука, переодевается в домашнее убранство, заваривает горячий чай с травами по амарантайнскому рецепту и не дает себя обмануть. В этом доме он может получить все, что захочет — кроме Гаррета Хоука. *** Хоук видит. Клоака — грязная дыра, где люди выживают среди крыс и помоев за счет богачей из Верхнего города. В лечебнице, пропахшей кровью, гноем и смесью трав, Андерс проводит дни и ночи, спит урывками, в редкие часы досуга пишет бесконечные манифесты, призывая к спасению магов. Раньше было иначе — когда Хоук жил в дыре, так похожей на эту, иначе лачугу Гамлена не обозвать. Раньше ему также было плевать на комфорт — особенно свой. Он был очень занят — выживанием, поиском еды, одежды, достойного оружия, нанимателей и заданий. А теперь, после Глубинных троп, у него есть все: старое поместье, деньги, возможности. У Варрика есть Висельник, у Фенриса особняк Данариуса, все как-то устроились, в том числе с помощью денег, полученных в сокровищнице на Глубинных тропах. И только Андерс, без помощи которого они никогда бы туда не попали, продолжает жить в чудовищных условиях. И закрывать на это глаза Хоук больше не мог. Поэтому предложил Андерсу переехать к нему. Просто — чтобы у Андерса тоже был дом. Письменный стол, за которым писать манифесты в поддержку магов намного удобнее. Нормальный стул, а не ящик из-под припасов. Еда и горячий чай в любом количестве. — Спаси себя перед тем, как спасать остальных. На тебе уже лица нет, — сухо сказал Хоук в ответ на возражения, готовый силой утащить, если надо. Силой не пришлось. Даже как-то слишком легко получилось — Хоук ожидал, что Андерс будет сопротивляться, но не что смотреть с такой светлой благодарностью и теплом. Отчего-то от этого взгляда в груди становилось солнечно. Андерс весь был солнечный и теплый. Когда не сиял справедливым гневом, конечно. А дом Хоука достаточно велик, чтобы вместить всех нуждающихся — особенно, если речь о таком близком друге. *** Андерс знает. Знает, что Фенрис ждет Хоука под дверью имения — и специально не выходит, чтобы позвать его в дом. Он не знает, что случилось, куда Хоук уходил, взяв с собой пылающего гневом Фенриса, Варрика и Изабеллу, но просто так Фенрис вряд ли стал бы мерить шагами территорию перед домом, заламывая руки. Андерс наблюдает за ним из окна, поэтому видит все. И слышит, как бьется о стену входная дверь, слышит торопливые шаги по лестнице вверх, а дальше предпочитает не слышать ничего. Он сочиняет новый текст для манифеста всю ночь. Уже под утро, с первыми лучами солнца, падающего ровно в его окно, он выходит на кухню — заварить травяного чая и отрубиться. Справедливость молчит, и Андерс ему за это благодарен: вот уж чьих комментариев предпочел бы не слышать. В конце концов, личная жизнь Хоука — это личная жизнь Хоука. Стоя с кружкой в проеме двери, он видит, как Фенрис молча уходит. Хоука он не видит — и не хочет видеть, не хочет знать, что такое произошло. Все равно Варрик расскажет, не пройдет и нескольких дней. Варрик все узнает. Он заботится о Хоуке, печется о нем и его благополучии, и, конечно, то, что Фенрис бросил Хоука после ночи вместе и теперь знать его не знает — та еще тема для разговоров. Хоук морщится, и просит перестать. Андерс встает на его сторону, велит Изабелле замолчать и задыхается против воли, когда Хоук берет его за руку и крепко сжимает. *** Хоук пьян. Он заваливается к Андерсу в комнату, садится на кровать и роняет голову на руки. — Почему кроме меня в Киркволле нет человека, который бы что-то делал? — спрашивает он. Бутылка хорошего вина, наполовину полная, стоит у него ног. Андерс не хочет знать, какая по счету бутылка. Он поднимает голову от манифеста, оглядывая Хоука с головы до ног. — Потому что тебе больше всех надо, Хоук. Храмовники и стража давно научились закрывать глаза там, где ты в первых рядах предложишь помощь. — Я просто пытаюсь заработать. — Ты уже богач, забыл? — М-м… Андерс со вздохом откладывает свитки и пересаживается к Хоуку на кровать. — А еще в тебя верят. Знаешь, какие о тебе ходят легенды по городу? — Стараниями Варрика, ага, — хмыкает Хоук. — Не только. Твои дела, поступки… Ты сияешь, как путеводная звезда для моряков. Ты сам не понимаешь, насколько ты силен. Ты надежда для всех! — А если я не хочу быть надеждой, Андерс? — Хоук поднимает на него красные усталые глаза. — Где вообще Гаррет Хоук? Он есть? Или есть “Хоук”, который разбирается с драконами и бьет порождения тьмы направо и налево, попутно решая делишки мелких контрабандистов? Я дома не появляюсь, собственная мать уже забывает как я выгляжу, а сестру забрали в Круг, и уберечь ее я не смог. Знаешь… Может Хоук такой слабак, что ничего на самом деле не может? — Не говори так! — хмурится Андерс. — Ты лучший человек, которого я знаю. А я знал многих, поверь мне, у меня обширный круг знакомств. — Я боюсь, — признается Хоук, прикладываясь к бутылке. Андерс тянет руку и бутылку забирает. Хотел отставить в сторону, но, подумав, делает глоток. — Чего боишься? — Что Хоук-слабак никому не нужен. Что я существую только пока защищаю Киркволл, борюсь со злом, спасаю магов от храмовников и храмовников от магов, а просто так… Ничего не могу. Никого не могу защитить и удержать. И останусь один, если только позволю себе эту слабину. — Нет, — горячо возражает Андерс. — Мы здесь. У тебя есть друзья. Есть я! Варрик, Мерриль, Изабелла, Авелин, Фенрис, наконец! Хоук отворачивается. Андерс осекается, поняв, что переступил какую-то черту, которую лучше бы не переступать никогда. Слишком явно меняется лицо Хоука, слишком резко он дергается в сторону. Андерс боится, что Хоук сейчас встанет и уйдет, поэтому хватает его за предплечье, удерживая на месте. — Хоук… — Он меня бросил, — глухо говорит Хоук. — И ведет себя так, словно меня вообще не существует. При этом сидит за одним столом и ходит со мной на миссии. Но я… Как будто я ошибка, понимаешь? Я ведь в самом деле ошибся. — Вот уж точно ты не ошибка! — возмущается Андерс, чувствуя, как в груди начинает клокотать ярость, не имеющая ничего общего со Справедливостью. Он пытается унять эту ярость, напоминая себе, что с демоном Ревности телом не делился. — Это несправедливо, — продолжает Андерс, намеренно выбирая слово, в надежде, что дух проснется и поддержит, а не сбежит предательски на край сознания, оставив его разбираться самому. Дух молчит. — Ты добрый, и смелый, и верный… — Не надо, Андерс, — вздыхает Хоук. — Видимо, всего этого недостаточно чтобы не сбегать после одной случайной ночи. — Да с чего ты решил, что вообще имеешь к этому отношение? — вздыхает Андерс. — Мы о Фенрисе говорим! Вообще непонятно, что у него в голове. А ты… Я бы точно не стал от тебя сбегать после одной случайной ночи. И даже после двух. — Правда? — с каким-то наивным восторгом спрашивает пьяный Хоук. Справедливость ехидно шепчет, что Андерс еще пожалеет о том, что поддался. Но Андерсу уже нет до него дела. *** Андерс чувствует Горячее дыхание Хоука, сильные руки воина, сбившиеся под ними простыни. Андерс слышит Как дождь бьется в окна, как тихо стонет Хоук ему в ухо, как с шипением догорает забытая на столе свеча Андерс знает Что никуда не уйдет. Пока не наступит последний час. И Хоук будет с ним, за него, для него — даже если для этого придется прогнуть под себя весь мир. Выгибаясь под Хоуком, Андерс представляет — их вдвоем, против целого мира, против орды храмовников, на заре нового, светлого, чистого, свободного мира — и едва не плачет от счастья. *** — Что, Блондинчик, добился-таки своего? — спрашивает Варрик, подбрасывая в руке монетку. — Я знал! — А кто проспорил? — мурлыкает Андерс, опустив голову на руки. Высыпается он теперь еще реже — если он не в лечебнице, то с Хоуком, старается не отпускать его на миссии одного. Тем более — с Фенрисом, который по-прежнему воротит нос от Хоука, но носит на запястье платок с гербом Амеллов. Андерс напоминает себе, что демону Ревности места в его теле уже нет. — Не поверишь, но Изабелла ставила на верность Хоука воздушным замкам, — хмыкает Варрик. — Я рад, что так обернулось. Уж ты-то присмотришь за ним. Совсем бешеный стал. Бежит куда-то, бежит… — Ничего, — улыбается Андерс каким-то своим мечтам. — Придет время, и он остановится. И все будет так, как должно. Варрик качает головой и наливает еще пива. Андерс пьет и старательно гонит от себя знание о том, как хрупок его мир — сейчас. И как мало мира он может принести в сердце Гаррета Хоука, хотя бы потому, что знает: мира не будет. В его душе часы отсчитывают секунды до катастрофы — новой, очередной, страшной, неизбежной. *** В имении Хоука пахнет белыми лилиями.