Сейчас и потом

      Лето после одиннадцатилетия Дилюка что-то совсем не радовало.       — Ваш сын уже такой взрослый, — льстиво щебетали коллеги и знакомые отца на званых ужинах в поместье, — скоро уедет учиться, правда?       — Точно-точно! — посмеивался Крепус Рагнвиндр тоном настолько гордым, словно ему сообщили, что Дилюк стал министром магии, не меньше.       — Какую школу вы выбрали? — спросил вкрадчиво высокий усатый волшебник. — Дурмстранг, я так полагаю?       Дилюк, мысленно передразнивая его манеру речи, с уколом стыда вспомнил, насколько равнодушно отреагировал на вопрос отца о том, куда бы он хотел поехать учиться. Теперь его самого взволновал этот вопрос.       — Не совсем, — волнение хозяина дома можно было заметить лишь по тому, как нервно он крутил на пальце фамильный перстень. Дилюк подавил в себе желание подойти и обнять его. — Я… то есть, мы предпочли бы что-то вроде Хогвартса, пожалуй. Да и для Дурмстранга, боюсь, опоздали на год.       Стоящая рядом волшебница неодобрительно покачала головой:       — Ох, это же в Великобритании, я бы ни за что не отпустила дочь так далеко от дома! Мистер Рагнвиндр, неужели вам не тревожно? Подростки совершенно распоясываются без контроля семьи.       — Ничего, ничего, Дилюку полезно будет развеяться в другой обстановке. Раз уж мне не довелось познать всю радость школьной поры, то он должен повеселиться там за нас двоих!       «Не ты ли, — думал, слыша это раз эдак в пятый, сам предмет разговора, — говорил мне, что я в первую очередь должен сосредоточиться на учебе? Разве будет время для развлечений за двоих в таком случае?»       Кэйа рядом посмеивался, но молчал.       Несмотря на недовольство, Дилюк отчасти понимал причины, движущие отцом — в свое время тому пришлось учиться на дому, несмотря на страстное желание его покинуть. Во времена расцвета революционной деятельности Гриндевальда всеобщая тревога распространилась по волшебному миру и пустила корни настолько крепкие, что даже спустя несколько десятков лет после его поражения и заточения не все смогли продолжать жить так же, как прежде. Родители Крепуса всю последующую жизнь видели опасность везде, кроме собственного дома, и их свободолюбивый сын оказался скован по рукам и ногам. В его глазах школы волшебства стали неким символом свободы, местом, полным счастья и веселья, друзей и приключений, и возможность подарить то, чего он был лишен, уже своему сыну приводила его в неописуемый восторг.       Однако если бы Дилюку предложили обменять все это на возможность остаться дома, он не раздумывал бы и секунды.       На дворе стояла середина июля, душный и влажный воздух лениво колыхал занавески на раскрытых окнах. Письмо все еще не пришло, и Дилюк под мерное бормотание уткнувшегося в «Ежедневный пророк» отца молился всем известным богам, чтобы сегодняшний день оказался следующим в этой череде. Может, забыли, билась в голове полная надежды мысль. Как было бы замечательно! Он мог бы продолжать учиться на дому под присмотром приходящих учителей вместе с Кэйей, а после уроков с ним же бегать по лугам вокруг поместья, играть в квиддич — правда, лишь на разрешенной отцом высоте, — а после сидеть у камина в гостиной и читать друг другу истории про знаменитых волшебников. Эти моменты он не променял бы ни на какие сокровища. С Кэйей уютно было даже просто молчать, и иногда становилось до дрожи страшно от мысли, что они могли попросту никогда не встретиться.       Однако этот день все же сумел разрушить все его так тщательно выстроенные планы. Не успел замечтавшийся Дилюк приняться за остывающий перед ним завтрак, как дверь столовой распахнулась и внутрь, торопливо цокая каблучками по мраморному полу, вошла главная горничная.       — Господин! — голос Аделинды дрожал, но глаза сияли. Дилюк еще до того, как она раскрыла рот, понял, о чем пойдет речь. По спине у него прошелся холодок, а пальцы нервно сжались на ноже. — Господин, письмо!       — Письмо… — начал было Крепус, но она перебила, даже не заметив этого.       — Молодому господину! Из… из школы!       Кэйа рядом шумно выдохнул. Дилюку показалось, будто внутри что-то оборвалось. Крепус вскочил из-за стола, не дожидаясь, пока Аделинда поднесет поднос с конвертом и ножом для его вскрытия.       — Дай-ка это мне, — велел он. — Сын, ты должен открыть сам.       Когда письмо оказалось у Дилюка в руках, он некоторое время задумчиво изучал причудливую печать с изображениями льва, орла, барсука и змеи, чувствуя, как отец сверлит его полным нетерпения взглядом, затем отложил письмо в сторону и нервно сплел пальцы.       — Я не поеду, — мрачно сказал он.       Воцарилась тишина, еще более звенящая, чем несколькими минутами ранее. Кэйа перестал мучить тост, который ковырял до этого, и уставился на него широко раскрытыми глазами, а отец застыл и выглядел при этом так, словно только что весь его мир рухнул прямо на глазах. Дилюка кольнуло сожалением куда-то в область сердца, ведь отец готовился к этому знаменательному моменту практически с самого его рождения. Он разделял эти мысли — но только до тех пор, пока в семье внезапно не появился Кэйа, связанный с ним не кровью, но сердцем.       Кэйа, младше его на год. Кэйа, которого пришлось бы оставить на этот год в одиночестве — в том же, которое преследовало Кэйю до встречи с ними, — и самому с этим одиночеством сродниться. Нет, Дилюк не был готов к такому исходу. Он никогда не смог бы расстаться с ним так надолго.       — Я не поеду, — повторил он решительно, — если Кэйа не поедет со мной, отец.       Аделинда пробормотала что-то неразборчивое и покачала головой. Дилюк видел, как отец старательно подбирает слова.       — Сынок… Кэйа не может поехать, он еще молод для школы. Его письмо пока не пришло.       Кэйа рядом вновь вздохнул. Он был каким-то слишком тихим сегодня, Дилюку это не нравилось.       — Тогда я подожду, пока не придет, — упрямо заявил он, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. — Какая разница, годом больше, годом меньше… Я все равно уже опоздал для половины школ.       — Ты можешь увидеться с ним на каникулах!       — Этого мало! Я хочу поехать туда с ним!       Забывший про завтрак Кэйа, задумчиво прищурившись, переводил взгляд с одного на другого, не рискуя влезать — сейчас его слово уже, кажется, не так уж и много значило.       — Ты не можешь потерять год из-за этого, Дилюк! — вновь попытался Крепус, однако терпение в его голосе ощутимо шло трещинами. — Кэйа обязательно присоединится к тебе чуть позже. Если ты боишься, что будешь чувствовать себя одиноко, то просто вспомни, сколько там будет других детей!       Но Дилюк был непреклонен:       — Нет. Без него не поеду.       — Ты вообще можешь остаться без школьного образования!       — Ну и ладно, я же обучался дома начальным знаниям, почему нельзя просто расширить…       — Не бывать этому! — воскликнул его отец в чувствах, вскакивая из-за стола. — Ты не проведешь здесь всю молодость так же, как я! Ты поедешь туда, найдешь много друзей и спокойно дождешься Кэйю! Это мое последнее слово!       Дилюк, не отводя взгляда, тоже вскочил из-за стола, однако вместо продолжения спора лишь злобно фыркнул и вылетел из столовой с такой скоростью, словно за ним гналось стадо кентавров. Остальные услышали, как стихает на лестнице сердитый топот. Крепус тяжело осел на стул, пригладил рыжую бородку и покачал головой с видом абсолютно разбитым:       — Ну что за упрямый ребенок… Весь в свою мать.       Аделинда прочистила горло и придвинула к нему наполненный вином бокал.       — Господин, письмо уже пришло. Если вы посадите его в поезд, ему придется поехать.       — Ты знаешь Дилюка с младенчества, Аделинда. Если уж он что-то втемяшил себе в голову… Этот мальчишка может и из поезда выпрыгнуть, лишь бы сделать по-своему.       — Я поговорю с ним, — внезапно произнес Кэйа, отодвигая почти полную тарелку. Крепус и Аделинда перевели на него полные надежды взгляды. — Он сядет на этот поезд. Я обещаю.       Дилюк ворвался в спальню, кипя от бессильной злости. Бессильной она была в том числе и потому, что он знал — отец действительно добьется своего и отправит его прочь. Да что же такого в этих школах, чему он не мог бы научиться дома? Его трясло от одной мысли о том, чтобы покинуть дом, отца и Кэйю, остаться одному в чужой стране, полностью изменить всю свою жизнь — и ради чего?       Он сердито отшвырнул в сторону стоящую на прикроватном столике коробку с волшебными шахматами, в которые они играли с Кэйей вчера перед сном, но тут же, всхлипнув от приступа острой вины, упал на колени и начал торопливо собирать разлетевшиеся фигурки, заметно обиженные таким к себе отношением.       В дверь постучали.       — Я не хочу больше говорить об этом, отец! — крикнул Дилюк, осторожно закрыв крышку и виновато погладив узоры на ней. Шахматы принадлежали еще его матери, а он так безрассудно сорвал на них злость — кто его такого вообще вытерпит в школе так, как терпит Кэйа?       Вспомнишь солнце — вот и лучик.       — Это я, — услышал он приглушенный дверью хорошо знакомый голос. — Откроешь?       Дилюк с облегчением выдохнул, даже злость его немного улеглась. Он неловко поднялся с пола, едва не подвернув ногу, отпер замок на двери и приоткрыл ее, выглядывая в щелку.       — Ты один? — уточнил он.       — Ты же сам видишь.       Он отошел в сторону, пропуская названного брата внутрь. Ах, как же он когда-то хотел, чтобы они были родными! Даже загадал такое желание на свой девятый день рождения, но не смог удержать в тайне, рассказал Кэйе и получил в ответ мягкий смех и объятия. — Глупости, — с затаенной грустью в голосе сказал тот тогда, утыкаясь Дилюку в плечо, — мы и без этого лучшие братья на свете. Я не хочу забывать своих маму и папу, даже если их сейчас нет со мной, но и ты всегда будешь моей семьей. Обещаю.       Сейчас от этих воспоминаний Дилюк стал еще печальнее.       Кэйа уже по-хозяйски забрался на кровать, поджав под себя ноги, заправил постоянно выбивающуюся из хвостика прядь темных волос и уставился пытливым взглядом, призывно хлопая ладонью на место рядом с собой.       — Это все, конечно, было очень мило и приятно, я польщен, Ди, — начал он, замолчал на несколько мгновений, а затем безжалостно продолжил, — но ужасно глупо и бессмысленно с твоей стороны.       — Ты хочешь, чтобы я уехал? — прямо спросил присевший рядом Дилюк, стараясь вести себя по-взрослому, серьезно и сдержанно, но голос, сорвавшийся на последнем слове, звенел обидой. Кэйа не мог этого не заметить. Он перебрался поближе, покачал головой и сжал его ладони холодными пальцами, сдерживая невольную улыбку.       Кому как ни ему было знать все слабые места своего друга. Требовалось лишь сыграть особым образом.       — Глупости какие! Я просто подумал… — он выдержал паузу, поглаживая чужую кожу и почти физически чувствуя, как вновь крепнет пошатнувшийся было мостик доверия между ними, — что было бы хорошо, если бы меня там кто-то ждал. Ну, знаешь… я очень волнуюсь. Ты бы мог все разведать, а потом помочь мне обустроиться, показать всякие крутые места. Объяснить, что к чему. Так будет гораздо быстрее, чем если мы оба ничего не будем знать, правда?       Дилюк открыл было рот, чтобы возразить, но не нашел слов и закрыл его, смешавшись. У Кэйи была поразительная способность к убеждению: всего парой предложений он мог без труда успокоить сердитого отца, очаровать его гостей, уговорить на что угодно прислугу, решить любой спор, а Дилюк и вовсе никогда не мог ему отказать — стоило лишь глянуть в невинные голубые глаза и оказаться в зоне действия очаровательной улыбки с ямочкой на левой щеке, как он готов был согласиться на любое безумство.       А безумств этих Кэйа знал немало.       — Но я не хочу быть там один, — пробормотал он наконец, понимая, что это даже звучит жалко.       — Почему один? Найдешь себе друзей, ты такой хороший, все тебя полюбят! Там, наверное, очень весело… — голос Кэйи звучал мечтательно, и Дилюк, внезапно обидевшись на одну только мысль о том, что ему может быть скучно здесь, высвободил руки. — А потом и я приеду.       — Мне не нужны другие друзья.       — Откуда ты знаешь, ты же еще их не видел! Это все равно что сказать, что шоколад невкусный, когда ты его даже не пробовал.       — Я…       — Будешь писать мне письма и все рассказывать. А когда я приеду, все-все покажешь! Обещаешь? Ты обещаешь мне, Ди?       — Обещаю, — на автомате выпалил Дилюк, и лишь потом осознал, что поймался. — То есть, подожди…       Кэйа скрестил руки на груди.       — Все, ты мне обещал, ничего не знаю. Воспитанные люди не забирают обещания назад, особенно когда другие люди так на них надеются! Неужели ты совсем не хочешь мне помочь?       Дилюк похлопал глазами, не представляя, что на это ответить. Кэйа попросту вынуждал согласиться, бессовестно давя на его жалость и любовь, и сил на то, чтобы отказать, глядя ему в глаза, не было никаких.       — Я понял, — пробормотал наконец он, полностью деморализованный, тяжело вздохнул и пихнул Кэйю кулаком в плечо. — Ведешь себя как злодей! Ты же знаешь, что я не могу тебе отказать, когда вот так просишь.       — Знаю, — ухмыльнулся Кэйа, выглядевший крайне довольным собой. — Но в моих словах не было ни слова лжи. Ты не пожалеешь, правда. Станешь крутым, а потом и я тоже буду крутым рядом с тобой. Еще круче!       — Ах ты! — Дилюк задохнулся от возмущения и дернулся вперед. — Так вот какой у тебя план!       Кэйа, хохоча, слетел с кровати, не давая себя поймать.       — Вот они посмеются, увидев, как ты держишься на метле.       — Я нормально летаю! Уж точно получше многих!       — Да-да, как скажешь…       Крепус, с письмом в руках мирно поднимавшийся по лестнице к комнате сына и уже раз в пятый прогоняя в мыслях заготовленную речь, едва успел отшатнуться, чтобы не быть снесенным пролетевшим мимо вопящим и хохочущим торнадо.       — Если Кэйа в будущем не пойдет работать в министерство, — переводя дух, сказал он выглянувшей из столовой на шум Аделинде, — то я продам всю свою коллекцию вина, помяни мое слово.