Ещё дозу

«Ты смотришь в зеркало, что видишь там? Морщины, рубцы, улыбка, шрамы Ты щуришь глаза, ты давишь зевок Ты немножечко болен, Ты слегка одинок». Ледяные лужи, когда-то бывалые снегом, булькали под расклеившимися сапогами, заполняя мерзкой сыростью и без того застывшие ноги. Хлопья снега падали на раскрытый участок шеи, заставляя дергаться, будто от удара тока, лицо немело от холода, под носом раздражающе хлюпало, а руки жгло беспощадным полуосенним морозом. Но полностью промокшие ноги и окоченелые ладони не давали импульса наконец-то сдвинуться с места. Я думал, вспоминал, смаковал события дня, как карамельку барбариски, наслаждаясь ее сладостью и легкой кислинкой. Четко нарисованный в голове образ внедрился в изнывающую болью голову, не покидал ее, заставлял стоять на месте и продолжать проигрывать эпизоды снова и снова, словно затертую до дыр пластинку. *** «— Я здесь ненадолго», - тонкие брови напряженно схмурились, а язык уперся в небо, превратив «Я» в натруженное «Йа», «З», похожую на змеиный шелест - «Сз». Выражения на неродном языке ему давались, очевидно, тяжело. Достаточно было лишь взглянуть на его лицо, меняющее страдальческие мины при произнесении любого незнакомого слова. Он сидел, свесив тонкие ноги к земле, упирался в нее носком обуви, после отталкивался, вынуждая скрипучие качели двинуться назад. Белолицый, темноволосый, с ясными голубыми глазами, смотрящими из под нахмуренных тонких бровей, бледными от холода острыми губами. Мой взгляд скользил плавно по высокому лбу, впалым щекам, подбитыми морозом, и казался этот незнакомец с идеальным симметричным лицом таким нереальным, словно дымчатым, что я, не отдавая себе отчета, позволил себе коснуться чужой куртки, сжав ее между фалангами пальцев. — Настоящий, - вымолвил я нерасторопно вывод, чуть отстранившись от своего собеседника, не особо охотно идущего на контакт. Он растянул губы в ухмылке, чем сделал выражение своего лица не таким настороженным. Обладатель тонких квадратных очков оперся головой на цепь, держащую досочку-сидение, взглянул на меня так, как обычно смотрят на детей, не отличающихся большим умом, но именно этим вызывающих умиление. — А какой же еще? Natürlich, der echte , - он сверкнул ровными зубами, расплывшись в насмешливом оскале, — Я - Герман. Останусь в вашей Land на unbestimmte Zeit , - его вставки на немецком, я, мягко говоря, не понимал, но старался выстроить логическое значение, опираясь на скромные русские моменты в чужом повествовании. — Герман, вон оно как, - фыркнул я, дернув губами в полуулыбке, — Оригинально. — Wie heißt du? — Чего говоришь? — Как тебя называют? — Так сразу и не перечислишь, - осознав, что шутка ускользнула вместе с утренним завывающим ветром, я поспешил исправиться, дабы не развить молчание, от которого мы еле избавились, — Росс. Герман лишь кивнул, перекатываясь с носка на пятку, полностью контролируя движение качелей. Его брови снова свелись к переносице, губы чуть выпятились, а кожа на подбородке дрогнула. Он думал, нет, вспоминал, рылся в закромах памяти. — Хорошее имя, знакомое, - после продолжительной паузы заключил он. Одной этой нелепой встречи мне хватило, чтобы желать видеться с ним на постоянной основе. Я оглядывался по сторонам, надеясь увидеть рядом нереального иностранца в клетчатом шарфе, но единственным, кто меня сопровождал, был холодный ветер, надувающий в уши. Будний день, проходящий в школе шел своим утренним чередом, в моем случае - беспокойным дремом на поверхности холодной парты. Пространство кабинета было застелено темнотой, тишиной и теплом, создавая идеальную атмосферу для столь желанного сна. Но что-то не так, что-то не давало расслабиться, будто нависало тенью. Это чувство вынуждало съежиться, зажмуриться, и подскочить на месте, когда тонкие пальцы сомкнулись на макушке. — О, ты тоже здесь, - испуг мгновенно сошел на нет, стоило лишь мне столкнуться взглядом с чужим, абсолютно спокойным, - Не заметил, как ты пришел. — Я давно здесь, - произнес Герман с какой-то укоризненностью, будто я пытался обмануть его, а он эту ложь с ловкостью раскусил. Хотя складывалось ощущение, что обмануть здесь пытаются только меня, — Ты спал и не заметил. Он упал на стул рядом со мной, подпер щеку ладонью и чуть прищурился, бегая изучающим взглядом по моему лицу. От нового знакомого веяло неприятным, пронизывающим холодком, одного его взора хватало, чтобы в груди заклокотал страх, но безумное желание распознать взявшегося из ниоткуда немца было сильнее инстинктивного открытого намека сторониться. — У тебя лицо такое…, - сказал он, махнув рукой в воздухе, пытаясь подобрать нужную характеристику — Страшное? — Interessant. Знаешь, оно объективно некрасивое, но… цепляет, - он замолчал на какое-то время, — Просто захотелось сказать. Мое отношение к своей же внешности было весьма прискорбным. Не помню, как я выглядел до начала приема веществ, но, вероятно, лучше, чем сейчас. Так уж вышло, что от ближайших родственников мне достались все их не самые лучшие черты наружности. Будь то: длинный нос, впалые глаза, тонкие как нитки губы, оттопыренные верхние клыки и жидкие волосы. А наркотики лишь подбавили масла в огонь, сделав меня больше похожего на киношного ожившего мертвеца. Потому и неуклюжий комплимент от Германа я принял с недоверием и самоиронией. — Было бы странно, если бы оно не цепляло, - фыркнул я, пройдясь скребущими движениями пальцев по покрытой шелушащимися пятнами щеке. Герман попытался что-то сказать, но то ли мысль он не смог правильно сформулировать, то ли перевести их хоть как-то на проклятый русский. Он промямлил что-то невнятное, покусал губы, потрепал нервно край атласной рубашки и отставил попытки продолжить разговор. Последующее учебное время я, как убей, не помню. Ничегошеньки, абсолютная пустота, даже туманных отрывков на память не приходят. Возможно я спал, возможно опять отключился от внешнего мира, либо умер на несколько часов. Когда я возвращался, было уже темно. Только на момент выхода на улицу мой мозг возобновил свою работу, возвращая меня в сознательное состояние. Ощущение продолжения существования пробуждал холод. Он пробирался через мягкие ткани кожи, пронизывал кости, проникал под глазницы, ноздри, высасывал досуха губы. Мороз оживлял, пленил, убаюкивал. Мне хотелось остаться, упасть в сугроб и уснуть, желательно навсегда. Чтобы мягкий, как перина снег накрыл с головой, спрятал от внешних проблем, заморозил, погрузил в сладкий бесконечный сон, сохранил меня от страшных мыслей, окружения, и мира в целом. Упасть на спину и окунуться в объятия суровой зимы мне помешал внезапный шорох из-за спины. Человеческий шорох, довольно близко стоящего рядом, я даже чувствовал горячее сбивчивое дыхание. Я обернулся вполоборота, тут же цепляясь взглядом в этот рябивший в глазах клетчатый шарф, отдаленно похожий на шахматную доску. — Ты быстро ходишь, - прокомментировал новый знакомый, с трудом дышащий, ловящий ртом морозным воздух и выдыхая клуб пара, заструившийся в ту же секунду вверх, — Ты уронил im Korridor, вдруг это важно, некрасиво было бы просто проигнорировать, так? - он протянул в облаченной в зимнюю перчатку сверток, плотно обклеенный изолентой со всех сторон. Слюна встала поперек горла. Мысленно поблагодарив Бога о неосведомленности немца, я подбираю пальцами вещицу и кладу ее в карман. — Важно, конечно важно. Спасибо. - в голове я добавил: «Хорошо, что это нашел ты, а не кто-то другой, а то бы сейчас куковал в ментовке, ожидая, пока до пьянющего в дрободан отца дозвонятся эти хранители закона, чтоб их черт побрал.» Герман,чуть расслабившийся в лице, вдруг заулыбался, спрятав руки в карманах верхней одежды, шмыгнул носом, пытаясь так поправить тонкую оправу очков. — На здоровье, - весьма иронично подметил он, — Тебе бы… одеться по-теплее, - прилизанный брюнет подошел ко мне чуть ближе, стащил с шеи шарф-шахматную доску, после ловкими, ласковыми движениями, обмотав им участок горла, а свободно висящую ткань натянул к затылку, прикрывая окоченевшие уши, которых я уже и не чувствовал, — Береги себя. Ты siehst krank aus. Я лишь покивал, уставившись куда-то вниз. Когда я поднял голову, чтобы попрощаться, Германа уже не было, будто и не появлялся никогда. Будто он был очередным видением, а злополучный шарф принесло ветром. *** И теперь я снова здесь. В сырых сапогах и нелепом шарфе, натянутым на уши. Обработав все произошедшее за день, мозг дал команду ногам, и те сами поволочили меня к родному подъезду. Тепло квартиры, пропахнувшей крепким алкоголем обволокло меня, а спиртовые пары вызвали рвотный рефлекс и жжение в горле. Даже спустя столько лет привыкнуть к такой домашней атмосфере я не смог. Я заглянул на кухню, наблюдая привычную картину - возлежащего на поверхности стола отца с опрокинутой рюмкой, содержимое которой плавно текло на пол. Видимо, он отключился совсем недавно, хотя у меня складывалось ощущение, что в этой позе он существует всю мою сознательную жизнь. Плечи вздымались, он что-то бурчал под нос - живой, значит можно держать курс дальше. Заворачиваю в следующую комнату, являющуюся моей личной, настолько крошечной, что лишь одна кровать занимала все пространство. Протиснувшись с краю, я падаю на сбитую постель, своим неосторожным движением потревожив спящую собаку, что с кряхтением пробудилась и приластилась к моей ноге, уложив крошечную голову на щиколотку. Вытянувшись в полный рост на скрипучей кровати, я роюсь в кармане куртки, выуживая найденную немцем вещицу. Разворачиваю судорожно липкую обертку, откидываю ее куда-то в сторону, а сердцевину, к которой я стремился, аккуратно, с трепетом придерживал пальцами. Псилоцибе - известный своими психоактивными свойствами. Когда вливаешься в наркоманскую жизнь, приходится начинать разбираться в химии, чтобы не двинуть кони раньше положенного. Так о чем это я, да, точно, о грибах. Деталей я не помню, знаю лишь о эффектах. При благоприятных условиях приход весьма приятный, правда мозги эта дрянь вышибает наотрез. Я кладу высушенную пластинку на язык, прикрываю глаза, ожидая, пока та распадется на волокна и упадет в желудок. В среднем ждать приходилось около пятнадцати минут, но те пролетали быстро, так что я был избавлен от участи погружаться в пучину травмоопасных мыслей. Внутренности пожирала эйфория, воодушевленность, приятная пустота в голове и… Герман. Поселился в черепной коробке, в больной, разложенной, но поселился, ярко, во всех деталях. Мне хотелось коснуться его, впитать в себя полностью, но единственная его часть лежала рядом - шарф. Я хватаю его, притягивая к себе, прохожусь по мягкой ткани носом, подмечая для себя приятный цветочный парфюм и отдаленный запах, кажется, ириски. Нежность, аромат и фантомное тепло чужого тела напитывало возбужденностью и вожделением. Я терся о длинный атрибут зимней одежды, выстанывал новое имя, вдыхал ртом ирисково-цветочный запах, скрипел кроватью, чувствуя, как голова ходит кругом, а низ исходит приятной пульсацией. Все закончилось быстро, а недавнее блаженство сменилось отвращением. Мне стало мерзко от самого себя, я испугался собственных действий. Я отстранился от изнасилованного клетчатого шарфа, отвернулся к краю постели и поджал ноги к себе, поспешив сомкнуть глаза. Лишь бы не вспомнить об этом завтра, лишь бы не вспомнить…